Вечная погибель - Тигест Гирма

дранаика. Ее кровь медленно закапала ему в рот.

– Пожалуйста, – у нее вырвалось сдавленное рыдание. – Йос, открой глаза.

Она подождала минуту, которая тянулась бесконечно, но никаких изменений не было. Кидан сжала кулаки и принялась бить его в неподвижную грудь, снова и снова, полностью утратив контроль.

Когда-то он насильно вырвал ее из лап смерти, и сейчас она сделает то же самое – будет колотить его, пока не забьется сердце.

– Йос! Просыпайся! Давай!

Она била его, пока не обессилели руки. Кидан рухнула вперед, закрыв косами его лицо – ее плечи резко поднимались и опускались.

– Прошу, не забирай его, – умоляла она, шепча ему, богам, всем, кто слушал разбитые души. – Я больше не могу никого терять, пожалуйста.

80

Сузеньос

Кто-то звал его.

Искаженный рыданиями голос. Сузеньоса наполнило непреодолимое желание слушать этот зов, чувствовать себя нужным, словно дыхание.

Но пытаясь ответить, он каждый раз терялся в своем сломанном теле. Сиционы в совершенстве овладели искусством подталкивать бессмертное существо к грани смерти, и сейчас он балансировал именно там.

Достаточно еще одного взмаха их окровавленных клинков, и он отправится за порог небытия. Сузеньос чувствовал внутри себя яд их крови, скользящий к артериям сердца, и изо всех сил старался замедлить сердцебиение. Его окутал невыносимый смрад гнилого леса. Сузеньос потянулся во тьме и нащупал на языке жизнь. На вкус она была, словно звезды. Настоящий оазис в пустыне.

Йос!

Снова этот голос. Почему в нем столько боли?

Позволив сердцу немного пошевелиться, он открыл глаза.

Над ним склонилось лицо ангела, и на краткий миг он подумал – это она.

Мудрец, которая спасла ему жизнь – от ее маски исходило сияние, и она пахла белыми розами.

Она плакала, ее щеки промокли от слез. Третья капля прояснила зрение, и Сузеньос увидел лицо без маски, темные влажные глаза и дрожащие губы.

Кидан.

Его сердце разорвалось в клочья, а лицо окаменело от вида ее страданий.

– Я еще не умер, – хрипло сказал он и поморщился. – И даже если умру, я не стою стольких слез. Хватит, птичка.

Она только разрыдалась еще сильнее.

– Я не слышала твое сердце. Они сказали… Я думала…

Ее голос треснул, и это сводило с ума.

Сузеньос еле говорил сквозь пересохшее горло, глотая кровь, которую она жадно в него вливала. Каждый атом его тела словно проткнули иглой, и ее кровь была медленным лекарством.

– Иногда такое случается. Мое сердце бьется, просто очень медленно. Тело пытается исцелиться.

Она испуганно провела рукой по его кровоточащей груди.

– Что я могу сделать?

– Ты уже делаешь. Твоя кровь… помогает сосредоточиться на чем-то, кроме боли.

Он запустил пальцы в ее брейды. Это было как прикосновение к тончайшему шелку, ее волосы – словно ветви древнего дерева. Он чувствовал биение ее сердца, перемену в дыхании.

Стать его единственным источником пропитания – нет, к такому они не готовы. Поэтому он не станет просить большего, чем простое компаньонство, пока не найдет способ разорвать эту связь. Этот смертный обет. Он не хотел обременять ее подобной участью на всю оставшуюся жизнь.

Двигаться было адски больно, но Сузеньос потянулся к тонкой шее Кидан и прижал ее голову ухом к своей груди.

– Я в порядке, птичка, – прошептал он. – Слушай.

Он позволил сердцу забиться. Ее всхлипывание не прекратилось, но постепенно замедлилось. Она обхватила его руками, словно зажав в тиски – мучительные порезы сиционов закровоточили еще сильнее, но он не смел жаловаться.

Сузеньос положил руку на ее голову, нежно провел пальцами по косам. Он мог только обнимать ее. Чтобы боль и страх отступили.

– Я не знаю, что делать, – прошептала она. – Декан не остановится, но я не могу нарушить закон. Не могу.

Когда Кидан рассказала, чему их научил профессор Андреас, Сузеньос выругался.

Постоянство законов. Если Кидан нарушит закон, став хозяином, исправить это будет невозможно. Он такого не знал. Разумеется, Махлет ему ничего не сказала.

Он никогда не простит себе, что не предвидел эту ловушку. Но смутная тревога подсказывала: это еще не все.

«Что такое? – пытался понять Сузеньос. – Что же еще?»

В голове была одна пустота. Самсон сбежал и спрятался, словно таракан. Арин требовала, чтобы Сузеньос вернулся как можно скорее, иначе он снова потеряет своих людей – но эти угрозы очевидны.

Над ним парила какая-то еще, невидимая и опасная, недосягаемая.

Раздраженный, он решил сосредоточиться на доступных проблемах. Скоро Кидан потеряет нечто очень ценное. И это может быть только Джун.

– Ты не можешь потерять Джун, – прошептал он, стараясь не закрывать глаза. – Заставь декана пообещать провести перевоплощение смерти, если Джун умрет.

Кидан задержала дыхание. И медленно подняла голову – в глазах читался ужас.

– Хочешь сказать… Джун станет вампиром?

Он вытер ей слезы.

– Я видел, как ты переживала ее потерю. Ты не можешь снова через это пройти.

– Но я все равно ее потеряю. Она станет вампиром.

Он понимал боль в ее голосе. И хотел ее от этого избавить, но без армии Нефрази в Укслее они в меньшинстве. Когда он найдет Слен Кварос, его ярость сотрет ее с лица Земли.

Больше Кидан ничего не сказала – лишь крепко прижалась к его груди.

Сузеньос застонал – от боли перехватило дыхание. Она тут же отстранилась. Но он вернул ее, подавив протест.

Кидан нерешительно прилегла обратно. Он отдался ее умиротворяющему теплу, ровному сердцебиению и пьянящему аромату.

– А если Джун не захочет? – этот вопрос прозвучал, когда он почти заснул. – Если Джун не захочет становиться вампиром? Вдруг я заставлю ее, а она меня возненавидит? Прямо как…

Джи Кей.

Но у Сузеньоса не было ответа на этот вопрос. Трудной выбор, который мучал его и раньше. Половина Нефрази по-прежнему ненавидела его за то, что он с ними сделал. Он не в том положении, чтобы советовать Кидан лишать сестру выбора. Они могут этого не пережить.

– Я сейчас закрою глаза, – сказал он ей, медленно дыша. – Возможно, ты не услышишь моего сердцебиения, но я здесь. Собираюсь с силами. Позови меня, и я пошевелю пальцами.

Она кивнула, позволяя ему отдохнуть.

Буквально через секунду она позвала его.

Улыбнувшись, он провел пальцем по ее бедру, рисуя круг. Она выдохнула и поцеловала его в грудь.

«Ты что-то упускаешь… – Ворчливый голос вернулся, на этот раз настойчивее, отчетливее. – Ты знаешь, что должен ее предупредить».

И тут Сузеньос с ужасом понял, что упускает. Любая рана, нанесенная сиционами, меркла по сравнению с той, что разверзлась прямо под его сердцем. Не может быть – он отказывался допускать такую мысль даже на секунду. Но, возможно, в мире, который ему улыбался, Сузеньос и был тем самым… Нет.

Он запретил