Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

Молли убегает обратно в дом. Ей всегда нравилось показывать свои поделки. Это все еще она – моя Молли.

– Я понимаю, – говорит Хелен, – это трудно принять, мне тоже было трудно, но ты научишься. Потому что не важно, веришь ли ты в Бога, важно, верит ли он в тебя. Мы видим доказательства этому каждый день.

– Что заставило вас отказаться от прежней жизни?

– Я не отказывалась от нее – она отказалась от меня. В том и суть. Такое случается с каждым, но не у всех есть возможность выбрать иной путь. У меня была. И у тебя есть.

– И вас это устраивает? Быть в тени.

– В тени? Так чувствуют себя лишь те, в ком есть гордыня. Я лишена ее.

Но твой муж нет.

– Я закончу ее на следующей неделе, – говорит Молли, передавая пяльцы Хелен.

– Вот, посмотри. – Хелен показывает работу мне.

На вышивке изображены растения, заяц, лиса и лев, в небе летает птица, похожая на грифа, – у нее пока нет хвоста. Небо наполовину белое.

– Что видишь? – интересуется Хелен.

– Пищевую цепь.

– Коротко говоря, да. Но как именно она устроена?

– Заяц ест траву, зайца – лиса, лису – лев, а после смерти льва его тело поедает гриф.

– Основное назначение пищевой цепи – поддержание стабильного состояния животного мира. И разве лев плох из-за того, что поедает слабых? Разве заяц находится в его тени потому, что не питается мясом? При отсутствии такого круговорота в природе ее бы не было вовсе. Цепь должна существовать, и прерывать ее нельзя. Уничтожишь одно звено – уничтожишь все. В общине все работает точно так же. Иерархия неизбежна: кто-то трудится в поле, кто-то на кухне, а кто-то проводит службы. У каждого своя функция, и каждый должен ее выполнять.

Я беру вышивку из ее рук и всматриваюсь, переводя взгляд от зайца к лисе. Отдаю пяльцы Молли.

– Очень красиво.

Она пожимает плечами.

– Не лучшая моя работа. Хочешь посмотреть на другие?

– Да, конечно.

Она бежит в дом, и мы с Хелен следуем за ней.

К сожалению, пищевая цепь не учитывает одного: люди давно не убивают себе подобных, просто чтобы выжить.

2

Солнце клонится к горизонту, но жара не спадает – Корк намеревается сварить меня живьем, – но ее чувствую я, жительница мегаполиса, привыкшая к кондиционеру и автоматам с холодной водой повсюду, остальные ее не замечают. После ужина Молли собирается идти к источнику. Путь не близкий, но вода была освящена самим преподобным. Кто бы сомневался!

– Ты почувствуешь разницу с обычной колодезной водой. Вот увидишь, – говорит Молли, ступая по тропинке.

– Ты часто к нему ходишь?

– Раз в неделю – чаще не получается. Отец Кеннел освятил его прошлой осенью в день Вознесения Господня. В этом году он служил водосвятный молебен. Теперь так будет происходить каждый год.

– Наверное, это было торжественное событие.

– Торжественное? Нет. Йенс говорит, что торжество не имеет смысла без цели.

– У торжества есть цель, одна из них – запомнить важный день. Когда ты была маленькой, мы всегда отмечали Рождество и дни рождения. Помнишь, на твой пятый день рождения отец подарил тебе куклу в розовом платье? Ты сказала спасибо и расплакалась, потому что тебе хотелось голубое.

Она прищуривается, задумываясь.

– Нет, не помню.

Я прекрасно помню тот день: крупные слезы катились по ее пухлым розовеньким щечкам. Я усадила ее на колени, поцеловала и сказала, что мы сошьем кукле другое платье. Мы сделали его из старых тряпок – платье получилось ужасным, я и тогда не умела шить, но оно было голубым, как она хотела. У нас было немного денег, но я всеми силами старалась дать ей желаемое: сэкономить на обедах, чтобы купить мороженое, отдать последнюю конфету, смастерить игрушку, которой она любовалась в витрине магазина. Стоит признать: она никогда не канючила, не жаловалась, не говорила, что мои придумки ни капли не походили на оригинал, – она ценила не то, что получалось, а время. Время, проведенное вместе. Она ценила меня. Больше я этого не ощущаю.

Воцаряется молчание, которое прерывают трели птиц, скрежет пустых ведер в руках и редкий шелест листьев.

– Сегодня я проснулась, – говорит она, – приготовила завтрак и только потом поняла, что все это происходит на самом деле. Что ты здесь. Пока тебя не было, я думала, что ты рядом. Когда ты рядом, я думаю, что далеко. Как называется эта болезнь?

– Тоска.

– Ты тоже ее испытываешь?

– Уже очень давно.

– Из-за него?

Мы обе знаем, о ком речь.

– В том числе.

– Ты полюбила его с первого взгляда?

– Нет.

– Нет?

– Ему пришлось завоевывать мое расположение.

– Йенс говорит, что не существует любви с первого взгляда. Что это лишь симпатия, которая проходит так же быстро, как и зарождается. Это от лукавого.

– Ты часто говоришь с ним об этом?

– Нет. Но мы много читаем Библию.

– Ты уже знаешь, кем хочешь стать?

– Женой и матерью.

– Нет, я имею в виду, чем ты хочешь заниматься.

Она хмурит лоб.

– Ты говоришь глупости.

– Я перегрелась на солнце. Как бы я хотела принять ванну… – Я потираю взмокшую шею.

– Мы можем сходить на озеро в любой нечетный день.

– Почему нечетный?

– Это женские даты.

– Что это значит?

– Чтобы мужчины и женщины не встречались у озера, нам отведены даты: четные – для мужчин, нечетные – для женщин. Завтра двадцать седьмое – мы сможем искупаться в озере.

Это правило, как и другие местные, приводит в ступор, но я не решаюсь задавать вопросы. Боюсь, что еще могу раскопать.

Мы добираемся до родника молча. Он журчит внизу, зовет нас. К нему ведет деревянная лестница. Ее тоже сделал Пит? Теперь я буду думать, что все, сделанное из дерева, вышло из-под его рук. Мне нравится так думать, нравится думать о нем – о том, каким трудолюбивым, добрым и честным юношей он стал. Сид, ты бы так им гордился.

Мы спускаемся по деревянным ступеням – они скрипят под ногами. Родниковая струя усеяна гранитными валунами. Молли умывает лицо, а потом и пьет из ладоней.

– Попробуй.

Вода холодная, и я действительно ощущаю разницу: она живительная, после нее становится легко и хорошо. Или все дело в жаре?

– Чувствуешь?

Я киваю. Она подставляет ведра и набирает в них воду. Раньше я не замечала, как сильно она выросла, точнее, у меня не было возможности посмотреть на нее, не боясь, что она окатит взглядом, полным презрения и гнева. Она стала высокой, почти с меня ростом. Ее тоненькая фигурка не лишилась детской неуклюжести, но