Все, что мы не завершили - Ребекка Яррос

Скарлетт. Констанс хотела поправить его, но не смогла выдавить из себя ни единого слова.

— Отлично.

Последний оставшийся офицер деловито поднял свой планшет и перевел взгляд с Констанс на Вернона.

— Подполковник Стантон, — сказал он, кивнул и вычеркнул имя из списка. — Я не думал, что Уильям Стантон окажется таким юным, но в списке он есть. — Офицер вычеркнул еще одно имя. — И у нас остается…

Защити моего сына.

Ценой собственной жизни. Констанс дала слово Скарлетт, и она его сдержит. В буквальном смысле отдаст свою жизнь за жизнь Уильяма. Только Скарлетт могла бы поехать с ним, только Скарлетт могла бы его защитить.

Констанс подняла подбородок, поудобнее перехватила Уильяма, открыла сумочку дрожащими пальцами и вынула визу. Рана на лбу и сломанный нос пришлись очень кстати. Она протянула офицеру все документы и показала шрам на ладони, соответствующий описанию особых примет. Потом поцеловала Уильяма в лоб и мысленно попросила у него прощения.

— Я Скарлетт Стантон.

Глава тридцать пятая

Джорджия

— О боже, — прошептала я, и последняя страница упала на пол мне под ноги. Мое дыхание сбилось, и на бумагу капнула слеза.

Прабабушка Скарлетт… это была не Скарлетт, а Констанс.

В ушах стоял гул, как будто шестеренки в моей голове вращались в четыре раза быстрее обычного, пытаясь осмыслить прочитанное.

За столько лет она никому ничего не сказала. Никому. Ничего. Она унесла свою тайну в могилу, а при жизни несла этот груз в одиночку. Или прадедушка Брайан все знал?

Я подняла упавшую страницу, положила в конец главы и убрала бумаги обратно в конверт. Почему она мне не сказала? Почему решила сообщить теперь, когда я уже не смогу ни о чем расспросить?

Вскрывая третий конверт, я так торопилась, что едва не порвала письмо.

Милая Джорджия,

Теперь ты меня ненавидишь? Я тебя не виню. Бывали дни, когда я ненавидела себя сама, особенно когда подписывалась ее именем и чувствовала себя обманщицей и самозванкой, кем, собственно, и была. Но это письмо я пишу не для себя, а для тебя. Позволь мне ответить на очевидные вопросы.

Мы летели над Северной Атлантикой, Уильям уснул на руках у Вернона. Именно в эти минуты я осознала реальность произошедшего и поняла, что натворила. Но я не могла признаться в обмане, ведь речь шла о жизни и благополучии Уильяма. Это был бы лишь вопрос времени, когда правда раскроется и меня отправят обратно в Англию. Мне всего-то и требовалось чуть больше времени, чтобы познакомиться с семьей Джеймсона и убедиться, что Уильям остался в надежных руках. Мне было необходимо сыграть свою роль.

Я достала из сумочки бумагу и ручку и попрощалась с «Констанс», зная, что наши родители прочтут это письмо и узнают, что теперь им уже не добраться до Уильяма.

Через два дня после приезда в Америку я отправила это письмо и случайно увидела в холле отеля британскую газету. В ней перечислялись последние жертвы июньских воздушных налетов. Мое сердце на миг замерло, когда я прочитала, что среди погибших значится КОНСТАНС УОДСВОРТ. Вот тогда я и вспомнила — врачи скорой помощи забрали вместе со Скарлетт мою сумочку с документами.

И я поняла: теперь у меня есть возможность остаться с Уильямом уже навсегда, а не только на время. Для моих родителей и для Генри Констанс была мертва. Никто в этом не сомневался. Я стала свободной, но только как Скарлетт. Моя временная ложь стала моей жизнью.

Вернон отвел меня в иммиграционную службу, где мне выдали новое удостоверение личности — на этот раз с моей собственной фотографией. Мое лицо все еще было опухшим после полученных травм, нос забинтован — хотя повязку пришлось снять, когда меня фотографировали для документов. Остальные особые приметы: шрам на ладони и родинки на лице — совпадали идеально, как было всегда.

Семья Джеймсона приняла нас с Уильямом тепло и радушно, даже перед лицом их невыносимого горя. Я наблюдала, как медленно гаснет свет в глазах его матери, как проходят месяцы, а затем годы, но от Джеймсона по-прежнему нет известий. Мне не пришлось притворяться скорбящей. Мое горе было реальным. Я потеряла Эдварда и Джеймсона, и самое страшное — я потеряла сестру.

Сколько я себя помню, Скарлетт всегда была рядом. Мы вместе росли и учились, вместе пошли в армию добровольцами и поклялись друг другу, что вместе пройдем эту войну, а теперь я в одиночестве растила ее сына в чужой стране, которая стала моей новой родиной, и целыми днями училась подделывать ее подпись, а потом сжигала листы, чтобы никто ничего не заподозрил.

Первое настоящее испытание мне выпало в тот день, когда Беатрис спросила, собираюсь ли я начать писать снова. Да, я выглядела как сестра и говорила в точности как она. Я знала самые интимные подробности ее жизни, но писать книги… у меня никогда не было такого таланта. Возможно, мне стоило сказать им правду, но я бы не вынесла разлуки с Уильямом. Поэтому я притворялась, что пишу, когда меня никто не видел. Я перепечатала «Дочь дипломата» страницу за страницей, исправляя грамматические ошибки и добавляя какие-то детали и новые сцены, чтобы можно было честно сказать, будто я действительно что-то пишу. Я поняла: врать легче, когда ложь основывается на правде, и прибегала к правде при каждой возможности.

Я не собиралась публиковать «Дочь дипломата». Это Беатрис отослала рукопись в издательство в год окончания войны. В том же году мы достроили беседку у излучины ручья, где Скарлетт должна была ждать Джеймсона, как он и просил. Именно в сорок пятом Беатрис приняла то, что я уже знала. Джеймсон не вернется домой. Я помогала строить беседку для будущего, которое существовало только в моем воображении. Для будущего, где любовь и трагедия не шли рука об руку.

Проблема с публикацией первой книги заключалась в том, что издательство требовало вторую, третью, четвертую. Я рылась в шляпной коробке, использовала незавершенные главы Скарлетт и ее сюжетные заметки, а когда мое сердце уже не выдерживало напряжения, то представляла, что сестра где-то рядом, прячется в доме наших родителей, ходит по длинным дорогам, сидит вместе со мной за кухонным столом и подсказывает, что было дальше. Таким образом она жила в каждой книге, которую я перепечатывала набело, добавляя что-то и от себя, а потом — в каждой книге, которую я писала сама, когда