Ведьма пустоши - Джессика Кури

возвращение давно потерянной родни и почему-то убедили себя, что их воссоединение – моя заслуга.

Ним завязала под паланкином узел легкости, чтобы меня было проще нести, и фейри осторожно двинулись вниз по ступеням. Со стен и пола счистили всю кровавую смолу; трещины, что оставила агония Древа, заделали, и теперь никто бы и не догадался, что это место едва не погибло. Двери по-прежнему оставались разномастными, и я никогда не знала, что за ними обнаружу: дюжину фортепиано, оранжерею с орхидеями или троицу фейри, что, напившись лавандового вина, распевают, надо полагать, свои версии солдатских баллад.

За время моего выздоровления я редко выходила из комнаты, так что Эльфхейм по-прежнему захватывал дух. Времена года здесь следовали в такт Верхнему Миру, и теперь вступала в полную силу весна.

Повсюду распускались цветы. Одни я узнавала, а другие, казалось, встречались только в Эльфхейме. Они вились по стенам дворца, обвивали дома-корни и перекидывались через мостики. Сверху, с ветвей Двирры, свешивались гирлянды душистых лиловых цветов. Иногда налетал ветер, и дождь из лепестков кружился в воздухе.

Ущелья, где прежде бежали ручьи, теперь бурлили полноводными реками. Они наполнялись из водопадов, стекающих с нижних ветвей Двирры. Казалось, Древо давало своему народу все необходимое. В нем зарождались каждый цветок, каждый гриб, каждая капля воды. И оттого преступление Лахлана, его попытка уничтожить все это становились еще чудовищнее. Сама мысль о том, что кто-то мог покуситься на такое великолепие, переполняла меня яростью. А еще горьким чувством вины за то, что я оказалась впутана в эти планы.

Фейри-провожатые несли меня сквозь этот весенний рай. Мы петляли по извилистым тропам через город, где уже начали собираться фейри. Они тоже разоделись, и их с легкостью можно было бы принять за деревенских жителей на празднике весны. По случаю торжества они развесили по всему городу ленты и прикрепили к шляпам колокольчики. Воздух наполнился мягким музыкальным перезвоном.

Мы поднялись на холм к Древу Двирра, и тут я настояла на том, чтобы спешиться и пройти остаток пути самой, опираясь на Ним. Великое Древо возвышалось впереди, склонив ветви к земле. Рана почти затянулась, и о случившемся напоминал лишь шрам. Когда мы достигли вершины и свернули на тропу, ведущую к поляне для танцев, до меня донеслись уже знакомые переливы своенравных фейрийских инструментов.

Ожидавшее нас празднество затмевало даже мою первую ночь в Эльфхейме.

Между стоячих камней фейри плясали, забыв обо всем, – их движения сплетались в такие узоры, от которых у любого смертного кровь прилила бы к лицу. Но я любила на них смотреть: они казались языками пламени, сплетающимися в едином танце. Музыка неистовствовала, дудки заливались под стук барабанов. Каждые несколько тактов все радостно кричали и подпрыгивали. В самой гуще танцевала Сильви. Раскрасневшаяся, с сияющими глазами, девочка больше напоминала фейри, чем человека. Она была прекрасна: в белом платье, с распущенными волосами и венком из цветов. Принцесса фейри, вернувшаяся домой. Как обычно, та добавила в наряд что-то свое – меховую накидку, маленький кинжал за атласным поясом, две алые полосы на щеках.

Моргейн полулежала на троне, стараясь сохранять королевское величие, но я видела, как ее нога отбивает такт. Королева фейри была одета в бледно-желтое платье, черные волосы смягчал венок из желтых хризантем. Острые уши едва заметно выглядывали из-за прядей. Она начала понемногу возвращать себе прежний вид – исцеление далось ей нелегко, но силы потихоньку восстанавливались. Скоро она снова станет самой собой. Моргейн смотрела на дочь со смесью гордости и печали, а Сильви то и дело выныривала из толпы танцующих, чтобы выплеснуть на нее поток возбужденной болтовни.

– Она не захочет возвращаться домой, – произнес чей-то голос.

Подняв глаза, я увидела Конрада, несущего что-то похожее на кубки с солнечным светом. Это был сок Древа Двирра, и, подозреваю, половиной своего выздоровления я была обязана именно тому, что пила эту жидкость.

Одетый в черный сюртук и клетчатый килт, с веточкой остролиста в петлице, Конрад выглядел настоящим лэрдом.

Я взяла кубок и подвинулась, освобождая ему место.

– Не говори так. У нее есть еще по крайней мере час, прежде чем она должна будет сделать выбор, который определит всю ее жизнь.

Конрад вертел в руках свой кубок, и я накрыла его руку своей.

– Почему ты так нервничаешь? – спросила я. – Что случилось?

Он моргнул, задумчиво глядя на меня, и я поняла: мыслями он был где-то далеко.

– Я должен спросить тебя кое о чем важном, – сказал он.

– О чем?

– Когда ты… когда мы вернемся домой и все это останется позади… что ты будешь… Я хочу сказать, какие у тебя планы, конкретно на этот год и, э-э, вообще на будущее? Понимаешь, я тут подумал… если Сильви все же пойдет со мной домой и захочет продолжать учиться магии – не фейрийской, конечно, с этим покончено, – то ей понадобится гувернантка.

– Конрад.

– А?

Он взглянул на меня, раскрасневшийся и смущенный.

– Я с радостью стану гувернанткой Сильви. По крайней мере, еще ненадолго. А там…

– А там… – эхом отозвался он, тяжело сглотнув.

– А там кто знает? Я больше никогда не хочу играть в Мойр. Может, они ткут наши судьбы, а может, мы делаем это сами. Но я точно знаю: выбор, который мы делаем, – только наш.

– Тогда, как только решишь… Может, отправимся путешествовать вместе.

Он рассмеялся.

– Так странно это говорить: «отправимся путешествовать». Раньше мой долг перед Моргейн намертво привязывал меня к поместью. А теперь… ты же знаешь, странствовать у меня в крови. И благодаря тебе у нас появилась карта, по которой идти.

Он провел пальцами по узорам на шали матери, коснулся моего плеча, скользнул вниз по спине.

– Мы увидим Доломитовые Альпы в Италии, искупаемся на пляжах Крита, попробуем местные блюда в Дамаске. Побываем на руинах Пальмиры, и я куплю тебе все нитки, какие только найдутся на рынках Иерусалима…

Он говорил без умолку – такого я за ним никогда не замечала. С каждым словом акцент становился все сильнее, и мне приходилось прилагать усилия, чтобы его понимать. Но воодушевление Конрада оказалось заразительным. Я положила голову ему на грудь, закрыла глаза и слушала стук его сердца.

– Но послушай меня, – сказал он наконец, прижимаясь подбородком к моей макушке и мягко поглаживая плечо. – Я все болтаю о том, чего хочу сам. А ты, Роуз Прайор? Чего хочешь ты? У тебя есть свой класс в Лондоне…

Он оставил вопрос висеть в воздухе между нами.

– Верно, – сказала я. – Но у меня еще восемь месяцев отпуска,