Ведьма пустоши - Джессика Кури

Чтобы изменить судьбу, порой достаточно одной лишь нити.

И у меня как раз осталось немного жизни, чтобы ее отдать.

Я уже знала, что в Эльфхейме не могу черпать силу извне, и даже не стала пытаться. Вместо этого я обратилась внутрь себя – устремила разум в самую глубину, за бьющееся в агонии сердце и обожженные ребра, за живот, сжимающийся от страха, мимо всех сомнений, сожалений и надежд, мимо хрупких, только пробуждающихся ростков новой любви. И там, в сердце сердца, в самой моей сути, я отыскала ее: совсем иную нить, по-прежнему светлую, теплую, пульсирующую жизнью. Моей жизнью. Раньше я никогда ее не замечала, потому что всегда тянулась за силой наружу, а не внутрь.

Этому нас в школе не учили. Ни о чем подобном я не читала в дядиных книгах. Даже в историях о ведьмах пустошей, что ходили по изнанке мира, творили великую магию и погибли здесь, у подножия Двирры, от руки боявшегося смерти короля фейри.

Я слышала о темных прядильщиках, что вытягивали силу из зверей или даже из других людей.

Но никогда не слыхала, чтобы кто-то прял собственную жизнь.

Ну же, прошептала я этому сияющему свету. Идем со мной. Твоя работа почти закончена.

Он откликнулся легко, даже слишком – словно доверчивая птица, вспорхнувшая на ладонь. Взмыл вверх и растекся вовне, пропитывая тело, согревая меня изнутри. Разросся в груди, ширился, омывая сердце, и впервые за долгое время утолил его боль, пусть лишь на миг. Ослепительный и яркий, он устремился по руке и обжег кончики пальцев, будто под кожей загорелись десятки звезд.

Я направила энергию в серую, безжизненную нить Древа Двирра. Не жалея и не оставляя ничего себе, хотя где-то в глубине сознания восьмилетняя Роуз плакала от злости и страха. Я знала, что делаю. И знала, какова цена. Но еще я знала: даже если бы мне суждено было прожить тысячу жизней, я заплатила бы эту цену тысячу раз. Потому что я люблю Конрада Норта. Люблю Сильви. Люблю туман над пустошами, рыночную суету и солнце, золотящее прекрасные дома на Уимпол-стрит. Я не позволю всему этому исчезнуть только потому, что побоялась за это бороться. Я не позволю страху Лахлана перед смертью и увяданием отравить все и всех, кого я люблю. Не позволю, пока еще способна его остановить.

Даже если ценой стану я сама.

Меня окутало странное туманное спокойствие, как бывает, когда засыпаешь в уютной комнате после долгой усталости. Медленно, сладко, мягко. Я не сопротивлялась, позволяя последним каплям теплой энергии струиться сквозь пальцы в нить. В ту самую, что была серой, а теперь начинала светиться, как все остальные, – бледным светом самого Древа Двирра.

Я так устала, так обессилела, что едва заметила другую нить. Она тянулась от конца моей жизни, словно ядовитый ползучий плющ, и, темно-серебристая, зашипела, вливаясь в нить Древа.

Сделав последний вдох, я разжала пальцы и сползла на бок. Последним, что я увидела перед тем, как погрузиться во тьму, стала битва, вновь взорвавшаяся вокруг меня бешеным движением. А последним, что услышала перед тишиной, стал дикий, полный боли и ярости вопль Тернового Короля:

– Ведьма, что ты наделала?

Глава 39

Я тонула в глубокой, темной воде, то проваливаясь в беспамятство, то выныривая из него. Голоса в ушах сливались в неразборчивый гул. Ничто не казалось реальным. Я была тяжелой, как камень, и падала сквозь бесконечную тьму. Я сорвалась за край мира в беззвездную пустоту.

– Мы должны что-то сделать! – кричал Конрад. – Мы же ее потеряем!

– Она отдала слишком много. Я не могу…

– Спаси ее, Моргейн! Ты видела, что она сделала! Она спасла тебе жизнь!

– Я знаю, что она сделала… Подними ее скорее!

Меня куда-то несли, и я смутно чувствовала, как меня прижимают к чему-то теплому и мягкому. Конрад? Нет, его рука… должно быть, Моргейн. Голоса метались вокруг; я потеряла чувство верха и низа.

– Она… Ты чувствуешь пульс?

В голосе Конрада звучали отчаяние и ужас.

Я хотела позвать его, но не могла пошевелить языком. Потерялась в собственном теле, оторвалась от самой себя. Я попыталась вспомнить, каково это – согнуть пальцы, и поняла, что не могу.

– Роуз. Роуз! Ты слышишь меня? Держись. Не сдавайся. Не оставляй меня.

Конрад снова и снова шептал мое имя, а я чувствовала себя запертой под толщей льда. Отчаянно плыла, искала его, но он был лишь смутной тенью где-то надо мной, недосягаемый. Я кричала ему, но он не слышал: из моих губ вырывались только беззвучные пузырьки.

– Она угасает, – тихо произнесла Моргейн. – Возможно, уже слишком поздно.

Чьи-то руки пригладили мои волосы. Королева фейри поцеловала меня в лоб, и от ее прикосновения во мне разлился ровный, мощный поток магии – наполнил до краев, от кончиков пальцев до корней волос. Ее дыхание согрело угасающие угольки души, и мне стало тепло.

– Живи, Роуз Прайор, – прошептала она.

Первое покалывание от ее магии медленно угасло, растворяясь во мне. В груди разлилось тепло, сердце билось легко и до странного спокойно. Ее руки согревали мою кожу, но сама энергия, наполнявшая меня, была чужой, непривычной.

Она направляла в меня свою собственную силу.

Она отдавала мне свою жизнь, как я только что отдала ей свою.

Я балансировала на грани яви и сна. Конрад всегда был рядом и что-то мне шептал. Даже когда я не могла разобрать слов, сам ритм его голоса успокаивал мою тревогу. Я шла на этот голос, как заблудившийся в трясине путник идет на свет фонаря. Мне было все равно, сколько продлится путь, – лишь бы он был рядом.

Может, прошел час, а может, год. Голоса пронзали сознание, как молнии, – вспыхивали и гасли, а я понятия не имела, сколько длилась тьма между ними. Просто плыла по течению и ждала, все время чувствуя, что тону. Когда удавалось вынырнуть, я искала его, и он всегда был рядом. Мое имя на его губах звучало слаще меда. Иногда я слышала, как он напевает теплым баритоном дорожные песни народа своей матери. Некоторые из них звучали на незнакомом мне певучем языке.

А потом я наконец очнулась.

Было утро. Я лежала в огромной постели королевы в Эльфхейме. Конрад сидел рядом, но задремал. Его голова покоилась на одной руке, а вторая рука, перевязанная от запястья до локтя, лежала поверх моей. Сердце тревожно ёкнуло при воспоминании о том, как в его плоть вонзился меч, когда он заслонил