Охотясь на злодея - Рина Кент

встала между нами. Ты мог бы быть моим все эти годы, но вместо этого мне пришлось смотреть, как ты целуешься с Даникой на той богом забытой парковке.

Он хмурится.

— О чем ты?

Я рассказываю ему краткую версию моей печально известной поездки в Нью-Йорк, которая произошла примерно через неделю после его поездки в Чикаго.

Как только заканчиваю, я выдыхаю.

— После этого мне пришлось тащить свою задницу обратно домой, потому что мама умерла, а Алину парализовало, и все из-за этой моей идиотской неспособности тебя отпустить.

— Эй, — он запускает пальцы в мои волосы, как делает это, когда я лежу на нем. — Твоя мама была больна, а Алина попала в аварию. Это не твоя вина. Если хочешь кого-то винить, вини меня за то, что я все это время был трусом. За то, что заставил тебя это увидеть, пусть и не намеренно.

Я пожимаю плечом, затем резко втягиваю воздух, потому что мое ублюдочное тело, очевидно, решило меня выбесить.

— Ты просто вернулся к той, в кого был влюблен.

Он качает головой.

— Нет? — с надеждой спрашиваю я.

— Нет, — повторяет он.

— Ты говорил, что влюблен в девушку и хочешь, чтобы она была твоей первой. Разве это не была Даника?

— Ну, да, но я начал встречаться с ней не по этой причине. Да, она мне немного нравилась, и это все упростило, но я сошелся с ней только для того, чтобы подавить любые нелогичные, нелепые чувства, которые испытывал к тебе. Я должен был забыть о тебе. Другого выхода не было.

Широкая ухмылка изгибает мой рот, но получается очень неуверенно, потому что у меня адски болит нижняя губа.

— Ты использовал Данику, чтобы забыть меня?

— Думаю, да. Мы использовали друг друга – я, чтобы получить ту структурированную жизнь, которую себе представлял, а она – ради власти и статуса. Хотя это не сработало.

— Что не сработало?

— Очевидно, я не смог тебя забыть, — он говорит это настолько тихо, что я едва смог его расслышать. — Я даже носил это с собой все время.

Он лезет в карман и достает брелок в виде пули, который я давно у него заметил, но он никогда о нем не рассказывал.

— Это пуля, которую я вытащил из тебя в пещере, — его голос все еще тихий. Даже немного смущенный.

— Ты хранил ее все эти годы? — мой собственный голос срывается.

— Да. Не мог ее выбросить. Не мог забыть то время, — он замолкает на мгновение, его голос немного дрожит. — Я пытался узнать, как у тебя дела на протяжении многих лет. Создавал фейковые аккаунты в социальных сетях, чтобы следить за тобой. Думаю, уже тогда я должен был понять, что игнорировать мои чувства было бесполезно.

Я ухмыляюсь.

— Шкаф-то оказывается прозрачный, да?

— Заткнись.

— Если тебе от этого станет легче, я спал со всеми парнями и девушками только для того, чтобы воссоздать ту искру, которую почувствовал в пещере. До этого я не был настолько распущенным, но после летнего лагеря спал с каждым, кто проявлял ко мне интерес.

— Хочешь сказать, это моя вина, что ты пихал свой член во все подряд?

— Частично? То есть нет, но тогда я думал, что ты меня бросил, и отчаянно пытался воссоздать ту искру, которую почувствовал, но в итоге так и не смог… Стоп. Подожди. Вообще-то, смог.

Его глаза темнеют.

— С кем?

— Ревнуешь?

— Не шути со мной, Юлиан, — его пальцы замирают в моих волосах, удерживая пряди, но не натягивая их. — С кем ты почувствовал эту искру? Я и так готов убивать при мысли о тех, кто был у тебя до меня, но почувствовать искру с кем-то другим…

— Это был ты. Расслабься, чувак.

— Я? — выражение его лица немного смягчается.

— Да. Я почувствовал эту искру, когда мы впервые по-настоящему поцеловались. И под «по-настоящему» я имею в виду не те нерешительные, украденные подростковые поцелуи четыре года назад.

Его губы дергаются в улыбке, и мне нравится, что он всегда улыбается рядом со мной, – иногда против собственной воли, а иногда, потому что не может иначе.

И в других случаях, как, например, сейчас.

— Мы были идиотами, — говорит он, его пальцы снова поглаживают мои волосы, почти убаюкивая.

— М-м-м, зато это была самая гламурная би-паника. Десять из десяти. Вообще-то, шесть из десяти. Потому что мы потеряли четыре года, понимаешь, к чему я клоню?

— Может, нам нужны были эти четыре года, чтобы оказаться там, где мы есть сейчас. Так что никаких «а что, если бы» или скрытых сожалений.

— Ты все еще о чем-то жалеешь?

— Не думаю, что вообще когда-то сожалел о чем-то, что касается тебя.

— В последний раз, когда я спросил тебя о твоих чувствах ко мне, ты назвал нас временными.

Он морщится, его пальцы на мгновение замирают.

— Ты никогда этого не забудешь, да?

— Не знаю. Может, когда-нибудь.

— Прости, малыш. Я никогда не считал тебя временным, честно.

Я прищуриваюсь.

— Ты говоришь это только потому, что я валяюсь на кровати весь в бинтах?

— Нет.

— И откуда мне знать?

— Мои родители все знают, — он выдыхает. — Твой отец послал им фотографию, где мы целуемся.

О, черт. Он что, тоже сейчас в бегах?

— Прости, — бормочу я.

— Перестань. Это был лучший повод для меня все им рассказать. Я не стал навешивать на себя ярлыки или что-то подобное, но рассказал им всю правду.

— Правду?

Он улыбается, и это самая широкая улыбка, которую я когда-либо у него видел.

— Да, они знают всю правду о том, что я думаю о тебе уже четыре года и что как бы я ни старался это отрицать, не думаю, что когда-нибудь смогу тебя забыть.

Мое сердце сжимается так сильно, что пульсация в ребрах меркнет по сравнению с этим.

Он раскрыл свою ориентацию родителям ради меня.

Мне почти страшно спрашивать, но я шепчу:

— И как они на это отреагировали? По крайней мере, не похоже, что они тебя избили, так что это хороший знак, да?

— Весьма спокойно. Мама даже напомнила мне, что быть с тобой не делает меня слабым, а папа сказал, что