Охотясь на злодея - Рина Кент

Наверное, все началось тогда – эти опасные, безрассудные чувства, которые я не могу остановить.

А может, они начались, когда я впервые встретил его, и просто постепенно росли.

Но я должен это остановить.

Потому что его мама права. Все это закончится плохо, не только для нас обоих, но и для наших семей.

Судорожно вздохнув, я качаю головой в ответ на ее вопрос.

— Никогда.

— Тогда держись от него подальше, — слеза скатывается по ее щеке. — Прими это как предсмертное желание его больной матери. Я просто хочу защитить своего мальчика. Ты ведь понимаешь это, да?

Я хочу сказать гораздо больше, умолять ее позволить мне побыть с ним еще хотя бы минут десять.

Нет, пяти будет достаточно.

Но в итоге просто молчу.

Бросив на него последний взгляд, я киваю и ухожу, твердо намеренный полностью стереть любые чувства, которые начали расцветать во мне к Юлиану.

Убить их еще в зародыше.

Уничтожить до того, как они родятся.

Просто я отказывался признавать, что, возможно, оставил свое сердце в этой больничной палате, когда уходил.

Глава 35

Юлиан

Настоящее

Я смотрю на Вона долгие, бесконечные минуты после того, как он заканчивает рассказывать мне о том, что на самом деле произошло четыре года назад.

Что он тащил меня вниз с горы – определенно не бросил умирать в пещере, и да, я скорее поверю ему, чем Ярославу, большое спасибо.

Что проделал весь этот путь до Чикаго.

Он… поцеловал меня.

Теперь я хочу провести серьезный разговор со своим шестнадцатилетним «я» и надрать ему задницу за то, что не проснулся и не стал свидетелем того славного момента, когда Вон меня поцеловал.

Просто несправедливо, что он не спал, когда я его целовал, а я спал, когда он целовал меня.

Можно все переиграть как-то? Прямо сейчас, пожалуйста.

Я кашляю, и это чувствуется так, словно кто-то вонзил нож мне под кожу. Я тяжело дышу, в ребрах пульсирует боль. Моя рука покоится на моем изувеченном левом боку, поверх бинтов, скрывающих глубокие порезы – постоянное напоминание о том, что я, по сути, замотан, как мумия.

— Ложись, — Вон помогает мне перевернуться на спину, и в моих глазах он выглядит сокрушительно сияющим – ну, в моем правом глазу, потому что второй наполовину заплыл, и комната кренится, если я перевожу на что-либо свой взгляд слишком резко. Я двигаюсь медленно не потому, что хочу, а потому, что мое тело ведет себя как строптивый кусок дерьма.

— Лучше? — Вон внимательно наблюдает за мной, словно я замертво упаду, если чихну не так. Ладно, хорошо, может, он и прав.

— М-м-м, — говорю я, чтобы сэкономить энергию. Слишком долгие разговоры мешают мне нормально дышать, что глубоко оскорбительно – я, и задыхаюсь? Да ладно вам. Какая наглость.

К тому же из-за разбитой губы каждое слово отдает привкусом железа во рту, так что мне лучше сейчас помолчать.

Вон стоит рядом со мной, выглядя аппетитно в простых черных брюках и белой рубашке с закатанными рукавами и несколькими расстегнутыми верхними пуговицами, обнажающими линии его ключиц. Но с другой стороны, он всегда выглядел безупречно элегантно. Хотя его волосы немного в беспорядке, взъерошены пальцами и торчат в разные стороны.

— Хочешь что-нибудь поесть? Я принесу.

Я качаю головой.

— Лучше продолжай рассказывать мне о прошлом.

— Сначала ты должен поесть.

Я ворчу, но Вон, будучи Воном – совершенно непреклонным в таких вещах, – уходит и возвращается с подносом еды, в основном состоящей из супов-пюре, овсянки и какого-то местного бульона.

Он помогает мне есть, в какой-то момент даже кормит меня с ложки. Вон всегда был… скалой. Нет, крепостью.

Силой природы, которая каким-то образом сбавляет обороты и становится удивительно заботливой. Я всегда знал, что он ответственен до безобразия, но никогда не думал, что он еще и настолько же заботлив.

То, как осторожно он ко мне прикасается, насколько он сосредоточен, когда вытирает мне рот, словно я малыш какой-то – от всего этого у меня болит в груди, и дело вовсе не в сломанных ребрах.

Я стараюсь съесть как можно больше, потому что действительно проголодался, но у меня настолько все болит, что каждый глоток и вдох даются с трудом.

Как только я смог поесть и при этом остаться в живых, Вон отставляет поднос, дает мне лекарства и помогает снова лечь. Затем садится рядом со мной на кровать.

— Хочешь десерт?

— Сигарету?

Он прищуривается.

— Ты не будешь курить со сломанными ребрами, Юлиан. Каждый вдох заставит твои легкие страдать.

— Шучу, — не совсем. Сейчас бы мне очень не помешало покурить.

— Хорошо, потому что ты не будешь курить.

— Слушаюсь, мамочка, — я пытаюсь отдать честь, но это лишь вызывает боль в боку, и я стону. К черту все это, серьезно. Я как живой труп.

Вон берет мою руку и медленно прячет ее под одеяло.

— Перестань двигаться.

— Если послушаюсь, расскажешь мне еще что-нибудь о том, как приходил ко мне в больницу четыре года назад? — спрашиваю я, затем тяжело дышу. Это просто смешно.

Он устраивается на матрасе после того, как подоткнул мне одеяло, смотрит на меня несколько секунд, затем на стену напротив.

— Нечего больше рассказывать. Я ушел после разговора с твоей матерью, и на этом все закончилось.

— Неудивительно, что мама так паниковала, когда я проснулся, — я смотрю на богато украшенный потолок – серьезно, это место похоже на музей. — Она заставила меня поклясться жениться на женщине и завести детей. Благослови ее Бог, она была в ужасе от мысли о проблемах, которые я почти наверняка устрою.

— Она просто тебя любила, — шепчет он. — Боялась за твою безопасность и хотела защитить тебя, и ее страх был оправдан, учитывая реакцию твоего отца.

— Ты… не ненавидишь ее?

— За что? Она просто вела себя как заботливая мать, — он переводит взгляд на меня, и его глаза светятся в полумраке. — Она даже плакала. Не думаю, что она была против наших отношений как таковых, просто не хотела, чтобы мы стали мишенями гомофобной системы.

— Да, она извинилась за то, что не родила меня в другом мире, — я шевелю ногами и морщусь. — Я люблю свою маму, но мне не нравится, что она