Исследования истерии - Зигмунд Фрейд

раз без утайки. Вернувшись домой и пребывая под впечатлением от этих утренних размышлений, она испытывала сильные боли; в тот же день, вечером, она приняла ванну, после которой боли усугубились и приобрели затяжной характер.

Затем выяснилось, что боли, которые возникали у нее, когда она ходила или стояла, поначалу утихали, когда она лежала. Лишь после того, как она получила известие о болезни сестры, покинула вечером Гастейн и всю бессонную ночь, пока она лежала в купе поезда, ее терзали разом тревожные мысли о сестре и лютая боль, возникла связь между пребыванием в лежачем положении и болью, и на протяжении долгого времени лежать ей было больнее, чем ходить и стоять.

Таким образом, во–первых, область болезненной чувствительности увеличилась за счет того, что с каждым разом новые патогенные переживания, относящиеся к определенной теме, захватывали новый участок ног, во–вторых, каждый из этих глубоко запечатлевшихся в ее памяти эпизодов оставил после себя след, поддерживая и поощряя дальнейший «захват» различных функций ног, устанавливая связь между этими функциями и болевыми ощущениями; но формированию астазии–абазии, несомненно, содействовал и еще один, третий механизм. Когда в заключение своего рассказа обо всех этих событиях пациентка пожаловалась, что ей тогда горько было размышлять о своем «одиноком состоянии», а рассказывая о своих тщетных попытках восстановить нормальную семейную жизнь, не уставала повторять, что наибольшие мучения доставляло ей чувство беспомощности, ощущение того, что она «не может сойти с места», мне пришлось допустить, что ее размышления тоже оказали влияние на формирование абазии, и предположить, что она старалась подыскать символическую форму выражения своих мучительных размышлений, и такой формой стало усугубление болей. В «Предуведомлении» мы уже утверждали, что за счет подобной символизации могут возникать соматические симптомы истерии; в своем эпикризе к этой истории болезни я приведу несколько примеров, которые служат тому убедительным доказательством. В случае фрейлейн Элизабет фон Р. механизм символизации не был главным, не он сформировал абазию, хотя все свидетельствовало о том, что уже развившаяся абазия значительно усугубилась за счет него. Таким образом, эту абазию на стадии развития, на которой я ее застал, можно было уподобить не только психическому ассоциативному функциональному параличу, но и символическому функциональному параличу.

Прежде чем продолжить историю моей пациентки, я хочу добавить еще несколько слов о том, как она вела себя в течение второго периода лечения. На протяжении всего анализа я использовал метод, рассчитанный на то, чтобы путем надавливания рукой на голову вызывать у пациентки зримые образы и озарения, тот метод, который невозможно применять, если пациент не готов к тесному сотрудничеству и не хочет сосредоточиться. Временами вела она себя как нельзя лучше, и в такие периоды меня поражало, насколько быстро ей припоминаются и в какой безупречной хронологической последовательности выстраиваются отдельные эпизоды, относящиеся к переживаниям определенного толка. Она словно листала детскую книжку с картинками, страницы которой пролетали перед ее глазами. Иной раз возникали помехи, о характере которых я тогда еще не имел представления. Я надавливал ей рукой на голову, она утверждала, что ей ничего не пришло на ум; я надавливал сызнова, велел ей подождать, но так ничего и не появлялось. Когда она впервые выказала такую строптивость, я решил на время прервать работу, мне показалось, что просто этот день неудачный; но потом все повторилось. Со второго раза мое мнение изменилось. Во–первых, этот метод не действовал только в тех случаях, когда Элизабет была весела и не испытывала боли, и ни разу не подвел меня, когда чувствовала она себя плохо; во–вторых, она начинала утверждать, что ей ничего не является, выдержав продолжительную паузу, в течение которой лицо ее принимало напряженное и озадаченное выражение, выдававшее то, что в душе ее что–то происходит. Поэтому я склонялся к предположению, что этот метод безотказный и всякий раз, когда я надавливаю на голову Элизабет, ей приходит что–то на ум или является зримый образ, но она не всегда готова рассказать мне об этом и порой старается снова загнать поглубже то, что всплыло на поверхность. Такое замалчивание могло быть мотивировано одним из двух: либо Элизабет, несмотря на отсутствие у нее таких полномочий, подходила к своим мыслям с критическими мерками, полагая, что они недостаточно стоящие, не вполне подходят для ответа на поставленный вопрос, или боялась о них рассказывать, поскольку говорить об этом ей было слишком неприятно. Я стал вести себя так, будто был совершенно уверен в безотказности своих приемов. Я перестал потакать ей, когда она утверждала, будто ей ничего не приходит на ум, уверял ее, что ей непременно должно что–то прийти на ум, просто она либо была недостаточно внимательной, и тогда я охотно надавлю ей на голову сызнова, либо решила, что сама эта мысль – неверная. Я говорил, что последнее ее совершенно не касается, она должна оставаться совершенно объективной и рассказывать обо всем, что пришло ей на ум, не думая о том, насколько это кстати, и под конец добавлял, что мне известно наверняка, что она о чем–то подумала, но утаила эту мысль от меня, хотя боли ее никогда не исчезнут, пока она что–то утаивает. Благодаря таким настойчивым увещеваниям я добился того, что теперь надавливание на голову и впрямь ни разу не оставалось безрезультатным. Надо полагать, я верно расценивал положение, и за время этого анализа стал, на самом деле, безусловно доверять своим приемам. Зачастую она начинала говорить лишь после того, как я в третий раз надавливал ей на голову, но затем сама же добавляла: «Я могла бы сказать вам то же самое с первого раза».

– Да, но почему же вы не рассказали мне об этом сразу?

– Мне показалось, что это неверно. (Или: мне показалось, что мне удастся от этого отделаться, но мне не удалось.)

В процессе этой тяжелой работы я стал придавать глубокое значение сопротивлению[7], которое выказывала пациентка при воспроизведении своих воспоминаний, и тщательно фиксировал все то, что подавало повод для особенно заметного его проявления.

Пора перейти к описанию третьего периода нашего лечения. Пациентка стала чувствовать себя лучше, душевно ее ничего не тяготило, она обрела дееспособность, однако боли у нее не исчезли полностью, время от времени они появлялись снова, с прежней силой. Неполному лечебному эффекту соответствовал незавершенный анализ, ведь я до сих пор не знал наверняка, в какой момент и за счет действия какого механизма появились боли. Слушая в течение второго периода ее рассказ о различных эпизодах и наблюдая за тем, какое сопротивление вызывал этот рассказ у самой