Солнце в зените - Шэрон Кей Пенман

'Выглядите ужасно', - призналась она искренне, - 'и я не удивлена, что вы заболели, особенно после лицезрения, как вы изволили прикасаться к еде, будто подозревая наличие в ней яда. Но не хочу читать вам нотаций, вы обращаете на меня внимания не больше, чем на Хоббиса. Я хотела бы обсудить нечто значительное для вас, но одновременно получающее ваш отказ в рассмотрении на Совете...повторный брак'.

Ричард снова закашлялся. 'Это не та тема, на которую я стремлюсь поговорить, матушка, даже с вами'.

'Тем не менее, я бы желала, дабы вы меня выслушали. Могу догадаться, что они вам говорили, - что Анна мертва уже два месяца, а вы нуждаетесь в наследнике, поэтому ради блага Англии должны жениться и подарить ей сына. Но это не та причина, по которой я настаиваю, чтобы вы поступили подобным образом. Вы - мой сын, и я хочу для вас самого лучшего. Считаю, вам снова следует жениться, Ричард, и очень скоро. Я знаю, как вы любили Анну. Однако крайне опасно позволять вашей скорби продолжаться и дальше, опасно позволить мертвым возможность начать представляться более действительными, нежели живые'.

Ричард внимательно посмотрел на мать. 'Да', - ответил он хрипло, - 'я знаю'. Как мог король поведать ей, что его до сих пор сопровождает аромат духов Анны, что один взгляд на женщину с каштановыми волосами приносит ему почти невыносимую боль, что покойная супруга занимает сны, превращая их без малого в свои собственные. Безжалостный нежный призрак смеется, занимается с ним любовью, возвращает назад - в общее прошлое, вдыхает жизнь в воспоминания, а потом на рассвете - исчезает, заставляя Ричарда просыпаться в одиночестве и снова сталкиваться с реальностью ее утраты.

'После обеда', - произнес он, 'когда вы показывали мне ваши сады, и я заметил клумбы с гиацинтами - белыми, кремово-желтыми и малиновыми...Гиацинты всегда были для Анны любимыми цветами, и на секунду-другую я поймал себя на мысли, что должен сорвать ей несколько штук'.

Сесиль теребила бусины прикрепленных к поясу четок. 'Около года после гибели вашего отца', - прошептала она, - 'я хранила его вещи, одежду, все, что осталось в нашей спальне...будто надеялась на вероятность чудесного возвращения'.

Такие признания вырывались у нее редко, - Сесиль носила горе самостоятельно, предаваясь слезам исключительно за закрытыми дверьми. В подаренном ей Ричардом взгляде светилось нечто большее, чем любовь, - там было благоговение. Для монарха этот день являлся особенно тяжелым, - на него пришлась годовщина смерти его сына - ровно тринадцать месяцев. К подобной данности добавлялся день рождения брата, погибшего двадцать четыре года назад на снегу Уэйкфилдского моста, и, размышляя об Эдмунде и Джордже, о проведенной в страданиях жизни матери, он медленно изрек: 'Я долго хотел сказать вам это, матушка, - мне неведома мужская отвага, которая бы сумела превзойти вашу. Я не могу и приблизиться к пониманию ваших решимости и силы воли, - мне остается только ими восхищаться'.

Сесиль опустила глаза на свои руки, - они были покрыты взбухшими от прожитых лет венами и уже не отличались прежней крепостью, как женщине того бы хотелось. 'Я искренне верю, что Всемогущий не просит от нас большего, чем мы способны дать, что Он не оставляет нас, когда в Нем существует необходимость, и что в Его любви мы черпаем силы терпеть и принимать неизбежное. Действительно, смерть слишком часто навещала любимых мною людей, но я чувствую, что была намного счастливее большинства, - ведь мне так и осталось незнакомым худшее из несчастий - боль, подобная вашей'.

Ричард смотрел на мать в изумлении. 'Как, во имя Господа, вы можете говорить такое, матушка? Вы потеряли мужа, сына, брата и трех племянников...все они сложили головы на поле боя. Из двенадцати рожденных вами отцу детей вы девятерых похоронили. Нельзя и подумать о сравнении моего горя с подобным вынесенному вами'.

'Да', - просто ответила Сесиль, - 'тем не менее, я никогда не знала, каково это - чувствовать себя, как вы сейчас чувствуете - покинутым Всевышним'.

Король одеревенел, и его мать грустно улыбнулась. 'Ричард, не думаете же вы, что кому-то нужно мне это говорить? Вам должно быть кажется, что ваша корона помазана кровью...Так много смертей и так много горя. Являясь таким, какой вы есть, вы не можете не спрашивать себя об их причине'. Она наклонилась и потянулась, чтобы коснуться лица сына в легчайшей и быстротечнейшей из ласк.

'Я знаю моих сыновей. Окажись на вашем месте Эдвард, он тоже сомневался бы в собственном праве, но не долго. Ваш брат не относился к числу любителей носить власяницу, и вся его жизнь представляла собой достойную сожаления склонность нарушать волю Господа своими желаниями. Что до моего бедного Джорджа, он был также глух к голосу совести, как и слеп по отношению к последствиям личных прегрешений. Но вы и Эдмунд...вы всегда мучились от уязвимости'.

'Можете ли вы сказать мне, что я ошибаюсь, матушка? Можете ли вы со всей честностью заверить меня, что я не согрешил, надев корону?'

'Нет, Ричард, не могу. Только Господь способен ответить вам да вы сами, ибо лишь вы представляете, что творилось в вашем сердце в момент венчания на царство'.

'В том-то и дело, матушка. Я ничего не знаю. Иногда я действительно верю, что у меня не было иного выбора, и я имел такое право. Но сейчас...сейчас я не могу в этом увериться'. Он помолчал и с щемящей прямотой произнес: 'Видите ли, я этого желал. Я желал стать королем'.

'В таком желании нет никакого греха, Ричард', - очень тихо ответила Сесиль.

'Тогда объясните мне это. Менее, чем через месяц, исполнится два года с тех пор, как я принял помазание священным елеем, прося Всемогущего поддержать мое право, - Ричарда, Милостью Божьей...У меня есть монарший сан, матушка, есть благословенная корона Исповедника. Но мертвы сыновья моего брата, - дети, которых он доверил мне для опеки. Мой собственный отпрыск встретил совсем не легкую кончину, а Анна...Я смотрел, как жизнь просачивается сквозь нее, словно песок через мои пальцы, и не способен был ни облегчить ее муки, ни хоть что-то сделать. Даже когда она лежала на смертном одре, нашлись люди, говорящие о моей радости