Греция - Костас Уранис

капли дождя, падающие на его поверхность, производят шум, напоминающий шипение масла на сковородке. Кажется, будто я живу в маяке – столь велико, столь абсолютно человеческое молчание вокруг и столь однообразен в моих ушах рокот моря. Из-за непрерывно свистящего ветра то и дело стучат ставни в соседних пустующих комнатах.

Едва проходящий сквозь черные низкие облака ненастья, лишенный тепла свет придает заливу призрачный и холодный вид – вид норвежского фьорда. Линии гор напротив обрели металлический цвет – пепельно-голубой цвет стали. Воды залива словно выцветший после многих лет сатин. На его нагой поверхности выделяется черный тусклый силуэт парохода, который остановился и мычит в холодной тишине, чтобы возвестить о своем присутствии у Истма…

Первые дни осени, меланхолические дни… Кончились фонографы, поющие голосом чревовещателя с утра и до самого вечера. Кончились разговоры на больших террасах гостиниц под романтическим лунным светом и, поскольку над заливом царило очарование и нега итальянского озера, разговоры, которые вели о почах и влиянии на них вод. Кончились прекрасные рассветы с божественной безмятежностью залива и спускавшимся с горы благоуханием сосен. Кончились встречи в небольших кафешках под открытым небом. Кончилась радостная и шумная жизнь лета…

Ветер дует со злобой, словно желая прогнать уже и последних купающихся. Лутраки в ненастье траурный и свирепый. Бродячие фотографы со своими аппаратами за плечом шатаются без работы, словно несправедливое проклятие. Продавцы местных вышивок собирают свой выставленный под открытым небом товар. Дождь намочил большие полотняные рекламы, которые натянули на улице два больших источника – Карантани и Иконому, два больших источника, расположенные вплотную друг к другу, каждый из которых рекламируется как «единственный чудодейственный». Автомобили грузят чемоданы, а мы, оставшиеся, уменьшаемся в числе и, уменьшаясь в числе, сплачиваемся все теснее, как Старая Гвардия при Ватерлоо…

Чтобы как-то провести время (что поделаешь?) идут в Казино.

Казино! Это место, откуда злой ветер, тяжелый и насильственный, дует по всему Лутраки, наполняя атмосферу нехорошим духом своей лихорадки. Это болото в центре маленького курортного городка, болото, испарения которого способны поразить даже самый сильный организм. Влечение безостановочно вращающейся рулетки схоже с морскими воронками – водами, вращающимися под поверхностью, увлекая в водоворот проплывающих неподалеку небольшие лодки или пловцов, кружат их некоторое время, а затем проглатывают. ..

Поначалу туда идут от нечего делать: посмотреть, что там происходит. Обеспокоенные женщины заставляют своих мужей пообещать, что они не будут играть. «Поклянись!», требуют жены. Мужья смеются, считая ниже своего достоинства давать клятву. Да они и не расположены к игре. Они попросту идут поглядеть на сумасшедших, которые играют…

И, действительно, в начале они так и поступают. Стоя у игорных столов, они с легкой усмешкой презрительного превосходства смотрят на людей с неподвижным взглядом, лихорадочным дыханием, нервным тиком и покрытым потом лбом, которые, будучи охвачены все одной и той же страстью, в конце концов настолько похожи друг на друга, что невозможно определить даже социальное положение, которое они занимают. Атмосфера Казино сдавленная: сдавленная из-за табачного дыма, из-за горячего дыхания и еще больше из-за агонии, охватившей сосредоточенных игроков. У всех их мечтательное выражение, несмотря на напускное равнодушие. Некоторые склонились с сосредоточенностью некоего подопытного Эдисона над бумагой с кабалистическими числами: открытая ими взятая у кого-то «система», чтобы … проиграть, естественно. Другие, наклонились всем телом над зеленым столом, размещают свои цветные фишки, словно занимаясь посадкой салата: одну сюда, другую чуть дальше… И когда стол заполнен фишками, игроки, ожидая в агонии падения шарика, притворяются, кто из суеверия, кто из стыда, что меньше всего их интересует именно то, что ими овладело: одни делают вид, что рассматривают форму потолка, другие обмахивают себя бумагой, иные закуривают сигарету, иные якобы пытаются шутить с соседом. И вдруг, когда шарик уже готов упасть, один из игроков неожиданно срывается с места, в нервном порыве стремительно бросает крупье фишку и кричит голосом утопающего:

«На пять! На пять!»

Это игрок, который слышит внутри себя голоса, словно Жанна Д’Арк, игрок, который не играет по «системе», а повинуется «вдохновению» – вдохновению, которое в последний миг велит ему поставить на пять. Естественно, шарик падает на 21 или на 36…

Мужья, посмеявшиеся в лицо своим женам, которые требовали от них клятвы не играть, продолжают в течение четверти часа ухмыляться с чувством презрительного превосходства и жалеть игроков. Они задаются вопросом, как можно потерять над собой контроль и играть так вслепую, меняя то и дело банкноты в тысячу драхм на цветные фишки, которые столь тщательно «садят словно салат», а через мгновение крупье сметает их, словно садовник вырванные с корнем сорняки на газоне… Они говорят себе, что если бы они играли, то ограничились бы только одной банкнотой в пятьсот драхм и играли бы не более пяти минут, а затем ушли бы с этим небольшим проигрышем или выигрышем. Это единственно разумно, говорят они себе, рискнуть пятьюстами драхмами и, проиграв их или выиграв тысячу, уйти. И правда: почему бы не произвести такой опыт: сыграть на пятьсот драхм так вот, стоя, и сразу же уйти? Пятисотка, велика важность…

И вот сложенную пополам купюру в пятьсот драхм извлекают из портмоне…

Вы, конечно же, не ожидаете – не так ли? – чтобы я продолжил рассказ. Продолжение вы знаете или же догадываетесь, каково оно…

Первые дни осени, меланхолические дни! И еще более меланхолические в уже почти опустевшем Лутраки, где дует злой ветер Казино и не видно никого, кроме игроков, которые приезжают вечером в закрытом автомобиле и уезжают утром в пальто с поднятым воротником, с холодным лицом, посрамленные и с чувством отвращения, словно выходя из грязного дома терпимости…

Паломничество в Месолонги

Весенним утром Патрасский залив похож на больше безмятежное озеро. Поверхность вод нежно-голубого цвета сияет, как хрусталь. Там, куда падают лучи утреннего солнца, играют несметные золотые блики. У берегов материковой Греции, еще окутанных пепельно-голубой дымкой, тени образуют на воде зеленые отображения. Несколько белых парусов застыли на водном горизонте. Благодаря спускающейся на залив с далеких вершин свежести все еще покрытых снегом гор, дыхание становится наслаждением. Передо мной выделяется в небе огромный конус с прорезями света и теней, напоминающий Гибралтар. Это суровая гора Варасовы. Туда и направляется небольшой кораблик, везущий наев Месолонги…

Через час пути из Патр мы прибываем в Крионери – античную Каллирою.

Это название[66] словно указывает, что предстоит увидеть места обильные растительностью, идиллические и приятные, а вышло все наоборот: голое и скорбное побережье, на которое давит гигантская каменная крутая