Баллантайн - Уилбур Смит

– Король просит Бакелу вернуться и примет его без промедления.

– Скажи Лобенгуле, что сегодня Бакела заночует в Ками – а может быть, и завтра тоже. Кто знает, когда он сочтет необходимым поговорить с королем.

В Ками кто-то наверняка следил в подзорную трубу за дорогой и увидел поднятую лошадьми Зуги пыль: хотя до холмов оставалось не меньше мили, навстречу галопом летел всадник – худощавая фигурка, длинные черные косы, разметавшиеся по ветру.

Зуга спрыгнул на землю и поднял Луизу из седла.

– Луиза! – прошептал он, целуя ее улыбающиеся губы. – Ты не представляешь, как медленно тянутся дни, когда тебя нет рядом.

– Ты сам заставляешь нас обоих нести этот крест! – ответила она. – Я уже совсем здорова – спасибо Робин! – а ты по-прежнему вынуждаешь меня бездельничать в Ками. Зуга, неужели мне нельзя жить с тобой в Булавайо?

– Можно, моя дорогая, – как только на нашем доме появится крыша, а на твоем пальце – кольцо.

– Какой ты благопристойный! – Она скорчила рожицу. – Кто бы мог подумать!

– Уж какой есть! – ответил Зуга, снова поцеловал Луизу и посадил на гнедую арабскую кобылку – свой подарок в знак помолвки.

Зуга и Луиза ехали рядом, соприкасаясь коленями и переплетя пальцы, а Ян Черут незаметно тащился следом, за пределами слышимости.

– Осталось подождать всего несколько дней, – заверил Зуга. – Я подстегнул Лобенгулу. Скоро уладим дело с ружьями, и тогда ты можешь выбирать, где именно сделаешь меня самым счастливым мужчиной на свете, – может быть, в соборе Кейптауна?

– Милый Зуга, твои родственники в Ками меня обожают: девочки стали мне чуть ли не сестрами, а Робин не отходила от моей постели, когда я лежала пластом, обожженная и высушенная солнцем.

– Ками? Почему бы нет? – не стал спорить Зуга. – Клинтон наверняка согласится провести церемонию.

– Он уже согласился, но это еще не все! Свадьба запланирована, и она будет двойной!

– Двойной? А кто же вторая пара?

– В жизни не догадаешься!

В побеленной церквушке миссии Ками отец с сыном стояли у алтаря – их можно было принять за братьев.

Зуга надел парадную форму – алый мундир, сшитый двадцать лет назад, все еще сидел на нем безукоризненно. Золотые галуны, подновленные, чтобы произвести впечатление на Лобенгулу и его вождей, ярко сверкали даже в прохладном сумраке церкви.

Ральф облачился в дорогой костюм с высоким воротничком, повязал серый шелковый галстук; от июньской жары его лоб покрылся бисеринками пота. Густые темные волосы были напомажены до блеска, великолепные усы, подкрученные с воском, жестко топорщились в стороны.

Отец и сын напряженно застыли в ожидании, не сводя глаз со свечей на алтаре, – Клинтон приберегал их для торжественного случая и только что зажег.

Кто-то из близнецов нетерпеливо заерзал, Салина надавила на педаль маленького органа и заиграла свадебный марш. Ральф улыбнулся с напускной бравадой и шепнул отцу:

– Ну все, папа! Примкнуть штыки и приготовиться к кавалерийской атаке!

Они дружно повернулись, как на параде, лицом к дверям церкви, в которых появились невесты.

Платье для Кэти Ральф заказал по каталогу и привез из Кимберли. Для Луизы Робин достала из сундука свое свадебное платье, которое пришлось немного убрать в талии и отпустить подол. В руках Луиза держала букет желтых роз из цветников Клинтона – в тон пожелтевшим от времени изысканным кружевам наряда.

После церемонии все пошли в дом. Невесты осторожно выступали на непривычно высоких каблуках, спотыкались о шлейфы платьев и, чтобы не упасть, цеплялись за руки мужей. Близнецы забросали новобрачных пригоршнями риса и ринулись на веранду, где стоял свадебный стол, заваленный едой и заставленный бутылками лучшего шампанского из фургона Ральфа.

Добравшись до стола, Ральф расстегнул тугой воротничок, одной рукой обхватил Кэти, другой поднял бокал шампанского и произнес речь.

– Моя жена… – начал он, и все весело захохотали и захлопали. Кэти прижималась к мужу, глядя на него с явным обожанием.

Когда речи закончились, Клинтон посмотрел на старшую дочь. Его лысина сияла от жары, возбуждения и выпитого шампанского.

– Салина, милочка, не споешь ли ты для нас? – спросил он. – Что-нибудь веселое?

Салина с улыбкой кивнула и запела нежным голосом:

Куда бы ты ни пошел, любимый, Я пойду за тобой — На вершину высоких гор, любимый, В пропасть бездны морской.

Луиза с улыбкой повернулась к Зуге: темно-синие глаза лукаво прищурены, губы влажно поблескивают. Под столом Клинтон взял Робин за руку, не сводя глаз с лица дочери.

Даже Ральф протрезвел и внимательно слушал. Кэти положила голову ему на плечо.

Я пройду сквозь полярную ночь, любимый, Одолею тропический зной. Пока бьется сердце в груди, любимый, Я повсюду с тобой!

Салина очень прямо сидела на деревянной скамье, сложив руки на коленях. Она пела с милой улыбкой, хотя одинокая слезинка мучительно медленно стекала по бархатистой щеке, пока не добралась до уголка губ.

Девушка допела песню, и воцарилось молчание. Ральф стукнул по столу ладонью.

– Браво, Салина! Замечательно!

Все захлопали, Салина улыбнулась в ответ, и слезинка упала ей на грудь, оставив темное пятнышко на атласном корсаже.

– Извините, – сказала Салина. – Извините, я на минутку.

Она встала и, все еще улыбаясь, вышла с веранды на улицу. Кэти обеспокоенно вскочила, но Робин поймала дочь за руку.

– Не надо, – сказала она. – Пусть девочка немного побудет одна. Ты ее только сильнее расстроишь.

Кэти опустилась на стул рядом с Ральфом.

– Луиза, как не стыдно! – с напускным весельем крикнул Клинтон с другого конца стола. – Что ж ты так быстро позабыла о муже? У него бокал пустой!

Прошел час, а Салина не возвращалась. Ральф говорил все громче и увереннее: