Баллантайн - Уилбур Смит

Сернобыки могут обходиться без воды много месяцев подряд, так что их присутствие не особо обнадеживало. Наблюдая за убегающим стадом, Зуга невольно обратил внимание на какое-то движение далеко на открытой равнине за рекой. Судя по человекоподобной фигуре, там кормился медвежий павиан.

Зуга пригляделся, выискивая остальную стаю, – наверное, они в леске за равниной. Медвежьи павианы пьют каждый день, поэтому Зуга внимательно всматривался в темный силуэт на фоне ослепительно яркого неба. Похоже, павиан ест зеленые плоды диких дынь, но на таком расстоянии толком не разглядишь.

И вдруг он понял, что никогда раньше не встречал павианов так далеко на западе, и одновременно почувствовал уверенность, что никакой стаи поблизости нет: животное кормилось в одиночестве, что для такого общительного вида просто немыслимо. И тут же Зуга разглядел, что для павиана животное слишком велико и его движения не похожи на обезьяньи.

Охваченный безумной радостью, он пришпорил коня в галоп. Копыта выбивали барабанную дробь по твердой, как камень, земле. Когда Зуга рывком остановил лошадь и выскочил из седла, его счастье несколько померкло.

Луиза ползла на коленях, разбитых в кровь о каменистую почву. От одежды остались одни лохмотья, сквозь дыры просвечивала нежная кожа. Солнце сожгло руки и ноги до красных волдырей. Стопы были обмотаны остатками юбки, но кровь насквозь пропитала ткань. Запыленные волосы свалялись, их кончики посеклись и выгорели. Покрытые черной коркой обожженные губы потрескались до крови. Веки распухли, словно от укусов пчел, и слиплись от высохшей желтой слизи – Луиза всматривалась в Зугу сквозь щелочки, точно слепая старуха. Лицо и тело исхудали, руки стали тоньше спичек, острые скулы будто прорезали кожу.

Она скорчилась на земле, точно животное, и, разломив руками зеленую дыньку, жадно запихивала кусочки в рот. Сок стекал по подбородку, оставляя мокрую дорожку на покрытой пылью коже.

– Луиза! – Зуга опустился перед ней на колено. – Луиза… – Горло перехватило.

Она издала невнятное мяуканье и провела по волосам исконным женским жестом, пытаясь разгладить свалявшиеся пыльные пряди. У Зуги сжалось сердце.

– Ты? – прохрипела она, вглядываясь в него налитыми кровью глазами сквозь распухшие обожженные солнцем веки. – Неужели…

Она неуклюже попыталась прикрыть мягкую белую грудь лохмотьями блузки, задрожала всем телом и крепко зажмурилась.

Зуга нежно прикоснулся к ней, и Луиза упала в его объятия. Он прижал ее к себе – легкую и хрупкую, словно ребенок.

– Я знала… – выдавила Луиза. – Вопреки здравому смыслу я почему-то всегда знала, что ты найдешь меня.

Кэти застенчиво пробралась в фургон Ральфа.

– Погаси фонарь, – прошептала она, глядя огромными жалобными глазами.

– Зачем? – с улыбкой спросил он, приподнимаясь на локте на узкой койке.

– Вдруг кто-нибудь придет.

– Никто не придет: твои родители все еще в краале Лобенгулы…

– Салина…

– Салина давно спит и наверняка видит во сне братца Джордана. Мы одни, Кэти, совсем одни. Зачем же гасить фонарь?

– Потому что я стесняюсь. – Она залилась краской. – Ты всегда только и делаешь, что дразнишь меня. Лучше бы я не приходила вовсе!

– Ну же, Кэти! – Он снисходительно хохотнул и сел. Одеяло соскользнуло до пояса, и Кэти торопливо отвела глаза от обнаженной груди и мускулистых плеч. Их белая кожа казалась мраморной по контрасту с загорелыми предплечьями и лицом, всколыхнув в девушке неведомые раньше эмоции.

– Иди ко мне! – Он схватил ее за руку и потянул к себе. Она сопротивлялась, пока Ральф не дернул ее, заставив потерять равновесие и упасть на кровать.

Не давая Кэти времени вырваться, Ральф запустил пальцы в ее густые темные волосы на затылке и впился в губы поцелуем. Девушка продолжала вполсилы отбиваться, а потом обмякла всем телом, точно воск от пламени свечи, и прильнула к Ральфу.

– Кэти, ты все еще жалеешь, что пришла?

Вместо ответа она судорожно сжала его в объятиях и, тихонько застонав, ответила на его поцелуй.

Ральф дразнил ее языком и губами, как его когда-то научила Бриллиантовая Лил: перед ним Кэти была беспомощна, словно прелестное хрупкое насекомое, попавшее в шелковые сети паука. Она возбуждала Ральфа, как не возбуждала ни одна из тех опытных и расчетливых женщин, которым он платил золотыми соверенами.

Его дыхание стало хриплым, пальцы дрожали, распутывая шнурки на ее корсаже. Плечо девушки оказалось шелковистым и теплым. Ральф прикоснулся к нему кончиком языка, Кэти вздрогнула и застонала. Когда он потянул вниз легкую ткань, девушка повела плечами, сбрасывая платье, – оно почти мгновенно соскользнуло до самого пояса.

Ральф не ожидал внезапного появления юных грудок с молочно-белой кожей и розовыми сосками – таких нежных и беззащитных и в то же время крепких и удивительно симметричных.

Он не сводил глаз с ее тела. Кэти наблюдала сквозь опущенные ресницы, но не пыталась прикрыться, хотя щеки горели огнем, а губы дрожали.

– Нет, Ральф, я не хочу уходить от тебя – ни сейчас, ни потом, – прошептала она.

– Фонарь… – Ральф протянул к нему руку, но Кэти перехватила ее.

– Не надо, Ральф. Я не стесняюсь нас с тобой. Не хочу темноты, хочу видеть твое милое лицо.

Она рывком сорвала поясок и сбросила платье на пол. Ее длинные ноги казались неуклюжими, как у жеребенка; бедра еще сохраняли мальчишескую костлявость; животик над темным треугольником волос был втянут, как у гончей. В свете фонаря ее кожа сияла здоровьем юности. Ральф уставился на девушку. Она приподняла уголок грубого шерстяного одеяла и скользнула под него. Длинные тонкие руки и ноги обвились вокруг Ральфа.

– Мой несравненный, восхитительный Ральф, я сделаю для тебя все, что угодно: пойду на ложь, воровство, обман и даже убийство – ради тебя, – прошептала она. – Я не знаю, что положено делать мужчине и женщине, но если ты меня научишь, то я стану счастливейшей девушкой на земле, делая это с тобой!

– Кэти, я вовсе не хотел… – Внезапный укол совести заставил Ральфа оттолкнуть девушку.

– Я хотела, – заявила она, упрямо прижимаясь к нему. – Иначе зачем бы мне сюда приходить?

– Кэти…

– Я люблю тебя, Ральф, я полюбила тебя с первого взгляда!