Последнее королевство. Бледный всадник - Бернард Корнуэлл

– Вы получите серебро, если станете нам помогать! – сказал я жителям болота.

Эльсвит плюнула в меня и вернулась к своему сыну.

Было ясно, что трехлетний Эдуард умирает. И хотя Алевольд утверждал, что это просто зимняя простуда, но, похоже, дело обстояло хуже, гораздо хуже. Каждую ночь мы слышали надрывный кашель, мучительный для такого маленького ребенка, и никто из нас не спал, страшась следующего приступа, вздрагивая от отчаянных сиплых звуков, а когда приступ проходил, мы боялись, что новый уже никогда не начнется. Однако мальчик каким-то образом сопротивлялся страшной болезни, цепляясь за жизнь в те холодные мокрые дни на болоте.

Епископ Алевольд и женщины испробовали все известные им средства. Мальчику на грудь клали Евангелие, и епископ молился. В ход шли настои из трав, втирание в грудь помета цыплят и золы – и епископ снова молился. Альфред никуда не отправлялся без своих драгоценных мощей, и грудь ребенка растирали кольцом с пальца ноги Марии Магдалины – и опять епископ молился, однако Эдуард все слабел и худел.

Местная знахарка попыталась вместе с по́том выгнать из ребенка кашель, а когда это не сработало, привязала к его груди живую рыбу, велев кашлю и лихорадке перейти в нее. Рыба в конце концов сдохла, но мальчик продолжал кашлять, а епископ – молиться.

Альфред, такой же больной, как и его сын, был в отчаянии. Он знал, что датчане непременно станут его искать, но, пока ребенок был болен, боялся покидать это место и даже не думал о длинном пути на север, где мог бы найти корабль, который отвез бы его с семьей в изгнание.

Теперь Альфред покорился своей судьбе. Сперва он еще осмеливался надеяться, что сможет возродить свое королевство, но страшная реальность была неумолима. Датчане удерживали Уэссекс, Альфред был королем болота, а его сын умирал.

– Это возмездие, – однажды сказал Альфред, когда мы разговаривали ночью после ухода трех священников: он изливал душу мне и епископу Алевольду. Мы сидели на улице, наблюдая за лунным серебром болотного тумана, и на лице короля блестели слезы.

Мне показалось, что он обращался не к нам, а к самому себе.

– Господь не заберет сына, чтобы наказать отца, – возразил Алевольд.

– Господь пожертвовал собственным сыном, – тусклым голосом проговорил Альфред, – и велел Аврааму убить Исаака.

– Он пощадил Исаака, – ответил епископ.

– Но не пощадит Эдуарда, – сказал Альфред и вздрогнул при звуке ужасного кашля, донесшегося из хижины.

Он опустил голову на руки и зажал уши.

– Возмездие за что? – заинтересовался я, и епископ неодобрительно зашипел, услышав столь неделикатный вопрос.

– За Этельвольда, – безжизненным голосом произнес Альфред, имея в виду своего племянника, сына прежнего короля, которого он лишил трона.

– Этельвольд никогда не смог бы стать королем, – заявил епископ. – Он глупец!

– Если теперь я верну ему трон, – проговорил Альфред, не обратив внимания на слова епископа, – может, Бог пощадит Эдуарда?

Кашель смолк. Теперь мальчик плакал каким-то скрипучим, жалобным плачем, словно бы задыхался, и Альфред вновь зажал уши руками.

– Пусть Исеулт попробует вылечить малыша, – предложил я.

– Она язычница! – предупредил Алевольд короля. – И прелюбодейка!

Я видел, что Альфред испытывает искушение последовать моему совету, но боится спорить с епископом.

– Если сам Господь не вылечил Эдуарда, – сказал тот, – неужели ты думаешь, что он позволит колдунье добиться успеха?

– Она не колдунья, – вставил я.

– Завтра, – продолжал Алевольд, не обратив на меня внимания, – великий праздник, День святой Агнессы. Святой день, мой господин, когда случаются чудеса! Мы будем молиться святой Агнессе, и она наверняка ниспошлет мальчику силы и здоровье. – Он воздел руки к темному небу. – Завтра, мой господин, мы призовем ангелов и все силы небесные на помощь твоему сыну, и благословенная Агнесса изгонит злую болезнь из юного Эдуарда.

Альфред ничего не сказал, он молча глядел на болотные оконца, окаймленные тонким льдом, словно сиявшим в лунном свете.

– Я доподлинно знаю, что благословенная Агнесса творит чудеса! – настойчиво твердил епископ. – В Эксанкестере был ребенок, который не мог ходить, но святая дала ему силу, и теперь он бегает!

– Правда? – спросил Альфред.

– Я видел это чудо собственными глазами! – подтвердил епископ.

Короля это успокоило.

– Завтра, – проговорил он.

Я не остался, чтобы посмотреть, как будет ниспослана милость Господня. Вместо этого я взял плоскодонку и подался на юг, в деревню под названием Этелингаэг, которая лежала на южном краю топи и была самым большим из окрестных поселений. Я начинал изучать болото.

Леофрик остался с Альфредом, чтобы защищать короля и его семью, а я тем временем отправился на разведку, открывая десятки тропинок через водянистую пустошь. Тропинки эти назывались «бимвегс» и были сделаны из стволов, проседавших под ногами, но по ним можно было пройти целые мили. А еще там были реки, извивавшиеся в низинах; самая большая из них, Педредан, текла рядом с островом, который, как и селение, назывался Этелингаэг. Бо́льшая часть острова поросла ольхой, там водились олени и дикие козы, а на самом высоком месте лежала большая деревня. Местный староста отгрохал себе неплохой дом. То был, конечно, не королевский дворец и даже не тот дом, который я выстроил для себя в Окстоне, но в нем можно было стоять, не пригибаясь, а сам остров оказался достаточно велик, чтобы принять небольшую армию.

Дюжина тропок вела от Этелингаэга, но ни одна – прямо на материк. Гутруму нелегко будет напасть на остров: ведь ему придется прокладывать путь через болото, а вот Свейн, который, как нам было известно, командовал датчанами у Синуита, близ устья Педредана, вполне может найти легкий путь, чтобы добраться сюда, если проведет суда вверх по реке. А потом, сразу на север за Этелингаэгом, можно повернуть на юг по реке Тон, которая течет неподалеку.

Я вывел плоскодонку на середину Тона и обнаружил, как и опасался, что река достаточно глубока, чтобы по ней проплыли датские суда, украшенные головами чудовищ.

Я вернулся пешком туда, где Тон впадал в Педредан. На другой стороне широкой реки стоял посреди топи холм, крутой и высокий, как могильный курган великана. То было идеальное место, чтобы поставить на нем укрепление, а если бы через Педредан удалось построить мост, ни один датский корабль не смог бы пройти по реке.

Я вернулся в деревню, где выяснил, что староста – упрямый седой старик по имени Хасвольд – вовсе не склонен мне помогать. Я пообещал заплатить за постройку моста через Педредан чистым серебром, но Хасвольд заявил, что война между Уэссексом и датчанами его не касается.

– Там творится сплошное безумие, – сказал он, махнув рукой куда-то в сторону восточных холмов. – Там всегда творилось сплошное безумие, но здесь, на болоте, нас волнуют только свои собственные дела. Никто не интересуется нами, и мы тоже никем не интересуемся.