Власть и решение - Панайотис Кондилис

class="a">[30] реальность упорядоченного мира, определяя актуальность и статус, больше того, существование и несуществование компонентов пред-мира. Вынося вердикт существованию и несуществованию, осуществляя отделение важного от несущественного и учреждая основу порядка, решение устраняет хаотическое многообразие пред-мира и тем самым приносит долгожданное облегчение; оно позволяет заинтересованному субъекту не только решать ставшие теперь ясными задачи, но и делать задачи в принципе разрешимыми на основе постоянных критериев и процедур (точнее: ставить задачи как разрешимые задачи), представляя их в более простом, более ясном и понятном виде, то есть отливая их в форму (символического) языка мировоззрения и тем самым автоматически проверяя их значимость для собственной идентичности, переплетенной с этой картиной мира. Предсказуемость событий является предпосылкой постоянного контроля над ними, а предсказуемым нечто становится только при условии отнесенности к какой-то рубрике в комплексе уже известных факторов, так чтобы кривая поведения могла быть (заранее) рассчитана в соответствии со знакомой системой координат. Соответственно, познание есть сведение ранее неизвестного и незнакомого к известному и знакомому, то есть в конечном счете включение соответствующих элементов в существующий мировоззренческий каркас, который, конечно же, оказывается не просто контейнером для складирования релевантного содержания, а скорее некой автоматической системой просмотра, оценки и сбора интересующих данных, – одновременно являясь при этом результатом работы этой системы. Следовательно, существует тесная связь между ориентацией и познанием, и то же самое касается отношения между познанием и идентичностью или познанием и решением. Идентичность, ориентация и познание сливаются в одной и той же картине мира, возникшей из решения, и в конце концов допущение ее объективности (то есть единственной объективной истины) способствует торжественному утверждению слияния всех этих элементов: чем объективнее предстает картина мира и обобщенные результаты познания, иначе выкристаллизовавшаяся перспектива, тем сильнее становится чувство тождества и тем более надежной оказывается ориентация. Практические успехи субъекта решения составляют в его глазах окончательное доказательство объективности его мировоззрения. При этом он неизбежно упускает из виду, что эти успехи – поскольку они имеют причинную, а не только символическую связь с картиной мира, – представляют собой решение задач, имеющих смысл только в рамках данной картины мира и возникающих исключительно на основе ее предпосылок, тем более что именно она разрабатывалась и прорабатывалась в связи с постановкой и решением задач подобного типа.

Являясь домом и пространством деятельности субъекта и в то же время обеспечивая единство содержания и способа ви́дения, действительности и порядка или эталона оценки, картина мира дает возможность иметь дело с объектами (людьми и вещами), находящимися внутри ее границ. Но тот факт, что она зиждется на обособлении, то есть на акте насилия над объективно существующим (пусть оно кажется объективным и всеобъемлющим в собственной перспективе), влечет за собой необходимость всякий раз искать в работе с этими объектами решения, которого требует конкретный случай. Иными словами, фактический, не воспринимаемый с точки зрения картины мира разрыв между самой картиной мира и объективно существующим незаметным образом сказывается в том обстоятельстве, что предоставляемые картиной мира критерии (по меньшей мере во многих случаях) не позволяют безопасно, как бы вслепую обращаться с находящимися в картине мира объектами. С другой стороны, поскольку субъект решения находится в абсолютной зависимости от картины мира как единственно возможной устойчивой основы для ориентации, у него нет иного выбора, кроме как интерпретировать шаги, предпринимаемые им при обращении с объектами (то есть свои индивидуальные или частичные решения), в свете критериев картины мира или обосновывать их применительно к картине мира, причем обойтись без целого ряда более или менее удачных кунштюков по рационализации он не может. Как правило, это приводит к успеху, в противном случае функциональность картины мира, а значит, и самотождественность субъекта, обосновывающего ее решения, окажется под угрозой. Тем не менее перед этим субъектом всегда стоит задача действовать самостоятельно в отношении объектов своего мира и предпринимать шаги, которые не всегда возможно предвидеть. Его картина мира не гарантирует ему какого-либо автоматизма в принятии практических решений по ежедневно возникающим вопросам, а лишь придает ему идентичность и ориентацию, то есть делает эти вопросы в принципе разрешимыми. Поэтому необходимо отличать индивидуальные или частичные решения, принимаемые субъектом при обращении с объектами своего мира, от первоначального и решающего основного решения, которое вызвало к жизни этот мир, – в качестве основы для ориентации в принятии таких индивидуальных решений. Есть, конечно, отдельные решения, которые кажутся имеющими статус основного мировоззренческого решения, поскольку они заключаются в открытой и динамичной приверженности всеобъемлющей мировоззренческой позиции. Однако эта мировоззренческая приверженность одной стороне конфликта возникает именно при обращении с предметами (лицами или вещами) определенного мира и предполагает конституирование этого мира с точки зрения субъекта решения. Из этого конституирования становится ясно, кто враг, от которого необходимо защищать свое мировоззрение, а значит, и свою идентичность.

Только что было показано, как формируются отношения между основным решением и отдельными решениями после того, как на основе первого была образована картина мира; в дальнейшем (c. 43) об этом будет сказано больше. Изучение роли отдельных решений и связанных с ними практических шагов в ходе формирования основного решения и соответствующей ему картины мира представляется гораздо более трудной задачей. Прежде всего ясно, что индивидуальные решения выглядят на фоне упорядоченной картины мира (независимо от того, относятся ли они к ней сознательно или просто соответствуют ей и неосознанно применяют ее критерии) как нечто существенно отличное от решений, принимаемых в некоем мировоззренческом вакууме; работа с объектами пред-мира коренным образом отличается от работы с объектами мира. Вне взаимосвязи с другими объектами в упорядоченном мире объекты суть нечто иное, чем те же объекты во взаимосвязи; и пока субъект находится в пред-мире, он существует, но не имеет фиксированной идентичности. Конечно, у него имеется более или менее притупленное самоощущение, и оно выражается, причем нередко совершенно стихийно, в стремлении получить удовольствие и избежать боли; это стремление побуждает к отдельным, не всегда и не вполне связным решениям и практическим шагам. Через такие фрагментарные и противоречивые переживания (в которых зачастую поставлена на кон жизнь индивида, неустанно стремящегося обезопасить себя в самых различных обстоятельствах) пролегает путь от пред-мира к миру, от простого существования к идентичности субъекта. Начала этого пути остаются недоступными для любой герменевтики, теряются в сложной биопсихической структуре субъекта, в лабиринте его экзистенции, где движения органической материи становятся тем, что мы привыкли называть разумом и мыслью. Они теряются в событийной полноте каждого момента, в деталях, которые трудно реконструировать, но которые всё же приводят к малым и большим действиям и реакциям, а потом явно или неявно оставляют свой след на творящем субъекте. Этот путь к решению,