Рычаг богатства. Технологическая креативность и экономический прогресс - Джоэль Мокир

так, как считал нужным – естественно, соблюдая правила, установленные сельской общиной. Эта свобода, при всей ее ограниченности, означала, что земледельцу доставалась часть плодов, полученных благодаря усовершенствованным приемам земледелия. Вообще говоря, попытки повысить урожайность сталкивались с алчностью феодала и священников, а также с инерцией, диктовавшейся крестьянину квазикооперативной природой средневекового сельского хозяйства, в котором многие технические решения совместно принимались всей сельской общиной. Невзирая на эти препятствия, начиная примерно с 900 г. средневековые крестьяне достигли больших успехов в усовершенствовании своих хозяйственных методов, чему способствовали и благоприятные климатические перемены, происходившие примерно в то же время. Имеет смысл напомнить, что одно из самых важных достижений в средневековом сельском хозяйстве – замена лошадей быками в качестве тягловой силы – намного заметнее проявилось в крестьянском хозяйстве, чем в господском домене (Langdon, 1986, p. 255).

Средневековая ситуация резко контрастирует с ситуацией в античном мире по описанию Ходжеса (Hoghes, p. 179–180), который возлагает вину за техническую стагнацию античного мира на управляющих, а не на рабочую силу. Согласно его точке зрения, собственники не участвовали в повседневном руководстве мастерскими и фермами, а управляющие нередко были представителями «очень посредственного и зачастую бесчестного класса», ведя себя подобно бюрократам, погрязшим в рутине и стремящимся делать как можно меньше, чтобы не потревожить тихое течение жизни. Колумелла, римский автор, живший в I в. н. э., в своей книге De Re Rustica сетовал на то, что богатый человек, покупая ферму, для управления ею выбирает из своего окружения «самых дряхлых и немощных… невзирая на то, что эта должность требует не только знаний, но и энергии человека в самом цвете лет… без которой не справиться с ее трудностями» (воспроизведено в: White, 1977, p. 20–21). Сам К. Д. Уайт с некоторым удивлением отмечает, что крупные землевладельцы – единственные люди, по его мнению, обладавшие ресурсами для осуществления технических изменений – почти ничего не делали для повышения производительности и снижения трудовых издержек даже в условиях возраставшей нехватки рабочей силы (White, 1975, p. 221). Это объяснение не относится к государственным предприятиям. Инженеры и архитекторы, участвовавшие в государственном строительстве, сталкивались с жестким требованием добиться успеха и повысить престиж и политическое влияние своих нанимателей. Почему этого не происходило в частном секторе? В античном мире, в котором ключевую роль играла рыночная экономика, тоже до некоторой степени должна была наблюдаться конкуренция. Реально вопрос сводится к тому, достаточно ли сильной была эта конкуренция для того, чтобы гарантировать выживание лишь наиболее экономически эффективных предприятий? А если да, то распространялась ли конкуренция и на рынок технологических идей?

Никакая простая теория, учитывающая лишь одну причину, не в состоянии объяснить процессы, наблюдавшиеся тысячелетиями. Проблема состоит в том, что слабым местом античной цивилизации отчасти являлась ее неспособность создавать совершенно новые технологии (такие как конская упряжь, производство высококачественного железа, кривошип, гидравлический масляный пресс), а отчасти – ее нежелание или неумение находить новые и неожиданные сферы практического применения для порождаемых ею новых идей. Ту медлительность, с которой развивалась техника в римском обществе, иллюстрируют ограниченное строительство водяных мельниц и неэффективная оснастка римских парусных кораблей. Значение политической централизации, несомненно, возрастало с течением времени по мере того, как повышалось могущество Римской империи. Под ее влиянием технические изменения перемещались в общественный сектор, что способствовало торговле, а соответственно – и смитианскому росту, а также развитию технологий в общественном секторе, таких как гидротехника и дорожное строительство, но за счет технического прогресса в частном секторе.

Нередко утверждается, что Римская империя насаждала власть авторитета и конформизм – по крайней мере в поздний период своего существования. Романизируя верхние слои покоренных ими варварских народов, римляне навязывали им некоторые общие ценности. Эти ценности диктовали приоритет неэкономических достижений: военные, интеллектуальные, административные и творческие успехи ценились выше, чем производственные. Наши слабые представления об античной технике в какой-то степени показательны, свидетельствуя о том, как относились к ней интеллектуалы той эпохи. Античные авторы редко снисходили до описания обыденных технических подробностей; их умы были заняты историей, поэзией, философией и политикой. В этом отношении следует проводить различие между Грецией с одной стороны и эллинистическими странами и Римом с другой стороны. Эллинистические и римские инженеры с большей готовностью, чем греки, использовали абстрактные знания, добытые математиками. Они опирались на механику, конструируя военные машины, и на геометрию, проектируя гидротехнические сооружения и города. Кроме того, эллинистические и римские авторы с большей готовностью освещали технические вопросы[107]. И все же эти темы обычно затрагивались лишь в связи с другими вопросами; ко II в. н. э. технические описания становятся редкостью. Как подчеркивалось выше, такой разрыв между образованными и грамотными классами с одной стороны и трудящимися слоями населения с другой стороны был пагубен сам по себе.

В более плюралистическом мире подобная иерархия приоритетов могла бы быть оспорена, но по мере того, как возрастали могущество империи и влияние ее культуры, ее плюрализм уменьшался, и на столетия Рим остался без конкурентов, способных бросить вызов его силе и влиянию. Правда, ценности, о которых идет речь, являлись ценностями верхних классов, возможно, остававшимися недоступными для масс, реально вовлеченных в производственный процесс. В некотором смысле Римская империя напоминала современный Советский Союз с его конфликтом между политической централизацией и техническими изменениями. Разница состоит в том, что современный советский блок готов заимствовать у Запада технологии, которые он не в состоянии разработать сам; а Греция и Рим явно не проявляли особого интереса к иностранным технологиям.

Влияние римской иерархии ценностей на неримлян может дать нам ключ к сравнению технических достижений Римской империи и средневекового Запада. Как уже отмечалось, кельты в некоторых отношениях проявляли больше креативности, чем греки и римляне. Однако элиты кельтского общества, подпадавшие под римское влияние, пытались имитировать римскую культуру и заимствовать римские ценности. В кельтских школах учили латынь и классическую литературу, а сами кельты делали карьеру в римской администрации и армии. После того как империя распалась надвое, римское наследие на Западе все сильнее размывалось кельтскими и германскими элементами, что вполне могло дать новый толчок технологической креативности. В более чистом виде античная цивилизация сохранилась в Византии, не достигшей особых успехов в плане развития технологий.

Римляне и греки проявляли относительную терпимость к инакомыслящим и верящим в других богов. Такая терпимость – само по себе желательное условие для распространения новых идей. Однако греко-римская религия была очень анимистичной и антропоморфной, и потому, возможно, не одобряла серьезных посягательств на окружающую среду. Религии, рассматривающие природу как личность, проповедуют, что покушаться на ее правила опасно и греховно. Правда, людской душе