Вашингтонский указ - Юсси Адлер-Ольсен

передал ей, что за ней забронировано место в администрации Белого дома — Янсен считал своим долгом отблагодарить ее за титанический труд во время предвыборной гонки, — однако на этот новогодний вечер приглашать ее не стали. При всей своей доброте Янсен понимал, что для одной ночи это будет слишком тяжелым испытанием и лишним поводом для бередящих душу расспросов.

Сам Янсен большую часть вечера провел в углу оформленной под рококо гостиной с длинными пурпурными портьерами и хрустальными люстрами, которых хватило бы на освещение «Мэдисон-сквер-гарден». Ближе к полуночи нашлось немало женщин, горевших желанием утешить одинокого сенатора, — действительно немало. Но были и те, кто держался на почтительном расстоянии, хотя их шансы в долгосрочной перспективе стать первой леди страны были куда выше. В кулуарах поговаривали о некоем «проклятии Кеннеди»[30], нависшем над женщинами, к которым Янсен проявлял симпатию, и кому хотелось стать третьей жертвой в этой скорбной статистике? Уж точно не самым умным из них. Спутница Уэсли в тот вечер выдающимся умом не отличалась. Он прекрасно видел, что она без раздумий променяла бы его компанию на приватную беседу в личных покоях Янсена, и потому на следующий же день без сожаления с ней расстался.

Тем не менее Янсен стойко выдержал всеобщее внимание. Аристократическое воспитание и привычки семьи, принимавшей у себя высший свет на протяжении поколений, взяли верх над личной драмой, хотя Уэсли видел, что президент по-прежнему глубоко страдает. Вскоре после полуночи Янсен поднял бокал за Новый год и за будущую администрацию, пообещав соратникам, что под его руководством страну ждут великие и радикальные перемены. Уэсли заметил, как при слове «радикальные» некоторые из ближайших помощников удивленно приподняли брови, но сам он посчитал, что формулировка вполне уместна. На приеме присутствовали влиятельные медиамагнаты, так почему бы не продемонстрировать им, что Янсен полностью готов к бою? Да, «радикальные» — отличное слово. Что бы под ним ни подразумевалось.

Затем Янсен призвал гостей продолжать веселье, а сам удалился в свои покои. Все отнеслись к этому с пониманием. Он вежливо поцеловал в щеку нескольких близких знакомых и прошел мимо Уэсли, даже не взглянув на него. Вблизи всё становилось очевидным: этого человека нужно было беречь и оберегать всеми силами, если они хотели, чтобы он когда-нибудь снова стал прежним.

До 20 января — дня присяги Янсена в качестве сорок четвертого президента США — все вкалывали на износ. Предстояло утрясти сотни деталей, многие кандидатуры на министерские посты до последнего момента не могли пройти сквозь сито сурового отбора, устроенного главой администрации Сандерлендом. Уэсли не раз слышал, как тот на повышенных тонах спорил с сенатором за закрытыми дверями. Покидая эти совещания, Сандерленд частенько бывал бел как мел, но никогда не проронил ни слова о причинах разногласий. Очевидно, между ними зрел конфликт, но о его сути никто в штабе не имел ни малейшего представления.

Первые смутные подозрения закрались в душу Уэсли во время инаугурационной речи президента. Текст писал сам Уэсли, однако Янсен прямо на трибуне принялся импровизировать, и его отсебятина привнесла в выступление пугающие, зловещие нотки. Уэсли охватило странное, гнетущее чувство, когда он слушал, как Янсен легко отступает от формулировок, над которыми они корпели дни и ночи напролет. Казалось, за спиной у Уэсли происходит нечто такое, о чем он не имеет понятия, и он больше не может предугадать мысли своего патрона.

Впрочем, судя по всему, эти опасения разделял только он один. Весь мир слушал речь в полном восторге, а заголовки утренних газет пестрели хвалебными отзывами, отдавая дань уважения той невозмутимости и твердости, которую Янсен продемонстрировал при вступлении в должность. И хотя после убийства жены и сына сенатор заметно постарел, Уэсли вынужден был признать: человек, приносивший присягу перед Богом и нацией, выглядел тем, кто полностью держит ситуацию под контролем. И всё же из его уст прозвучали слова, которых Уэсли в первоначальном наброске не писал. Слова вроде «ложная безопасность», «бдительность», «правопорядок», «расплата» и «бескомпромиссность». В его выступлении сквозили горечь и пугающая непредсказуемость, суть которых Уэсли, сколько ни переслушивал запись, не мог сформулировать до конца. Позже выяснилось, что на эти странности обратили внимание и другие — в частности, аккредитованные при Белом доме репортеры и кое-кто из аппарата президента, но все сочли это издержками пережитого горя, и Уэсли постарался успокоиться.

Но в последние несколько дней всё тайное стало явным. Брюс Янсен стремительно менялся.

За прошедшие недели Уэсли пару раз пытался заговорить с главой администрации Томасом Сандерлендом о резких перепадах настроения у Янсена и о тех желчных нападках, которые президент всё чаще позволял себе в адрес органов исполнительной власти и судебной системы.

Сандерленд лишь отмахивался. Разве удивительно подобное поведение после всего того кошмара, через который прошел президент? Он советовал Уэсли не пороть горячку и подождать. Янсен — человек со стальным стержнем, но и у таких сильных мужчин бывают свои слабости, рассуждал Сандерленд. И если он не может позволить себе расслабиться в кругу своих соратников, то перед кем тогда прикажете это делать?

И Уэсли отступил. Процесс над Бадом Кёртисом должен был вот-что начаться, и это ложилось тяжким грузом на плечи президента. Любой человек на его месте испытывал бы колоссальный стресс, окажись его близкий родственник замешан в деле об убийстве. «Президент перенес тяжелейшую травму, но время лечит любые раны», — повторял Сандерленд, и Уэсли решил не нагнетать обстановку. В самом деле, что еще ему оставалось делать?

Суд над Бадом Кёртисом открывался со дня на день, и не один президент страдал в сложившейся ситуации. Для Догги Роджерс это время было настоящим кошмаром — что вполне естественно и понятно. С самого первого дня в Белом доме она ни разу не улыбнулась. День за днем она сидела в своем тесном кабинете под безжизненным светом люминесцентных ламп — замкнутая, уязвимая и безмолвная.

Судебные разбирательства могли окончательно подкосить ее, поэтому Уэсли решил, что обязан приглядывать за ней — впрочем, эта обязанность была ему только в радость. Помимо того, что Догги была прекрасным соратником и профессионалом, она оставалась самой притягательной и интересной женщиной во всем Западном крыле, где располагалась пресс-служба. Одно время он всерьез подумывал приударить за ней. Она была одной из немногих женщин в его окружении, с кем он еще не спал, и это задевало его самолюбие. Конечно, он мог бы соблазнить ее, а потом бросить, как и всех предыдущих, но тут был иной случай. Ему исполнилось тридцать