Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

в своих руках жизнь и промышленность всей страны, не потерпело бы свободных, резких или яростных проявлений общественного недовольства… им пришлось бы придумать какое-нибудь гестапо»[945]. Если до этого и оставались хоть какие-то сомнения в исходе выборов – а лейбористы лидировали в опросах с февраля, – то теперь они рассеялись.

Ласселс описал события 26 июля с философским спокойствием. «Хотя я и не ожидал столь сокрушительного перевеса, результат меня ничуть не удивляет. И, как я сказал королю, я не считаю это безусловной катастрофой; через пять лет мы, возможно, будем вспоминать об этом как о лучшем, что могло в итоге случиться»[946]. Его предшественник на посту личного секретаря также не был удивлен исходом, несмотря на «неожиданно внушительное» большинство, но заметил своей теще: «Что я считаю поистине трагичным, так это то, что страну довели до такого политического хаоса, – по-видимому, в основном из-за ошибочной информации, которой снабжали премьер-министра». И мрачно добавил, что «[консерваторы] довели страну до такого состояния, что пришествие этого зла в той или иной форме стало неотвратимым»[947].

Страхи Хардинга перед социалистическим «злом» оказались напрасными. Итог выборов был ясен и неоспорим и, уж во всяком случае, предпочтительнее разношерстной коалиции мелких партий, готовых вцепиться друг другу в глотку за право определять послевоенное устройство мира. Черчилль воспринял результат со стоическим спокойствием, предположив, что это был своего рода национальный катарсис – реакция британского народа на ужасы и лишения минувшего полувека, – и что люди просто выместили накопившийся гнев и обиду на правящей партии. И все же казалось почти немыслимым, что он, чья судьба – с ее триумфами и провалами – была так неразрывно сплетена с судьбой всей страны, может вот так просто перестать быть премьер-министром. Подобно тому, как Георг VI был королем пожизненно, так и Черчилль с такой властью и авторитетом принял на себя мантию премьера, что его уход с этого поста казался непостижимым.

Король и королева восприняли исход выборов с нескрываемым ужасом. Черчилль ведь уверял монарха, что ему гарантировано большинство в 30–80 мест, но масштаб разгрома не только обратил в прах его оптимизм, но и уничтожил малейшую надежду на формирование коалиции[948]. Королева в письме к королеве Марии назвала случившееся «настоящим шоком», а «кадровый состав» новой лейбористской администрации – «не слишком вдохновляющим»[949]. Но ее муж воспринял это поражение как новую личную рану. Когда вечером 26 июля король принял Черчилля и вновь предложил ему орден Подвязки, он обрушился на неблагодарный британский народ с такой яростью, какой теперь уже бывший премьер-министр от него никак не ожидал. Король чувствовал себя преданным и страшился потерять советника и друга в тот самый час, когда нуждался в нем больше всего. Неудивительно, что свою встречу со «спокойным» Черчиллем он описал в тот день в дневнике как «весьма печальное рандеву» и с горечью заключил: «Я считаю, народ проявил черную неблагодарность после того, как он вел их за собой всю войну»[950].

Это было совсем не то прощание, какого желал каждый из них. Король, казалось, и сам признавал это, написав вскоре после отставки два письма своему бывшему премьеру. Первое было в равной мере и извинением за собственную несдержанность, и жестом сожаления: «На нашей последней встрече сердце мое было слишком переполнено, чтобы говорить… Я был потрясен исходом выборов и счел его актом величайшей неблагодарности по отношению к Вам лично, после всей Вашей титанической работы на благо народа»[951]. Он, однако, так и не признал той неприятной истины, что в демократии воля народа – закон, и благодарность тут ни при чем.

Второе письмо было более созерцательным; в нем король размышлял о той дружбе, что зародилась между монархом и политиком в последние пять с лишним лет. «Мы встречались десятки, а то и сотни раз… Я всегда буду с теплотой вспоминать наши беседы и жалею лишь о том, что они не могли продолжаться дольше… Вы часто делились со мной своими мыслями о самых интересных людях и вещах – о том, чего я никогда не узнал бы ни от кого другого. Ваша широта взглядов и Ваше умение видеть суть вещей были для меня огромным утешением в самые темные дни войны… Ваше служение на посту премьер-министра и министра обороны останется непревзойденным».

Пожалуй, единственной неискренней фразой в письме была эта: «Мне приятно думать, что мы никогда не расходились во мнениях ни по одному поистине важному вопросу». От первоначальной froideur[952], что царила между ними, до вежливых, но жарких споров в канун Дня «Д» – антагонизм между ними, безусловно, был. И все же, на фоне их гармоничного рабочего партнерства, все это казалось мелочью.

Отношения же короля с его новым премьер-министром начались, мягко говоря, без блеска[953]. Ласселс записал, что ошеломленный Эттли, «этот бедный маленький человечек», прибыл во дворец в полной растерянности, не будучи до конца уверенным, что именно он и есть тот премьер-министр, за которого проголосовала страна, несмотря на сокрушительный перевес. Дальше дела пошли не лучше. Эттли хотел назначить министром иностранных дел Хью Далтона, но король попросил его отдать этот пост Эрнесту Бевину, и премьер-министр уступил. Неудивительно, что впоследствии король писал Черчиллю: «Лично я сожалею о случившемся больше, чем, возможно, кто-либо. Мне будет не хватать Вашего совета так, как я и выразить не могу». И с почти жалкой мольбой заключал: «Но, пожалуйста, помните: я надеюсь, что мы, как друзья, сможем время от времени встречаться»[954].

Первые дни после отставки Черчилль провел в мрачном, отрешенном настроении. Он превратился из фигуры, которую почти обожествляли, в самого удрученного из всех государственных деятелей – в бывшего премьер-министра, проигравшего выборы. И хотя он оставался лидером Консервативной партии, это была ослабленная и разрозненная горстка людей, ошеломленно моргавшая на алую зарю лейбористского правления. И пусть личное уважение Эттли к Черчиллю оставалось неизменным – до такой степени, что он позволил ему устроить прощальный ужин в Чекерсе, – бывший премьер чувствовал себя человеком прошлого. Когда его попросили оставить запись в гостевой книге Чекереса, он не стал вписывать ни мудрого афоризма, ни яркой цитаты из классиков. Вместо этого он написал лишь одно слово: «Finis»[955][956].

Свой ответ королю он составил в номере отеля Claridge’s. Забавная ирония судьбы: не тот ли это номер, что обычно выбирал для своих редких наездов в Британию герцог Виндзорский? Две фигуры, некогда ступавшие по миру, как колоссы, теперь низведены до лучших, но все же съемных апартаментов. И все же Черчилль оставался поэтичен,