Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

«40-летнюю государственную деятельность» не могли вести люди, которые не владели знаниями в объеме наук, подготовительных к университетскому курсу (тех, что позже включат в программу классической гимназии).

Критикуя налоги и финансовые меры, Карамзин выражал чисто дворянскую позицию относительно того, что правительство в первую очередь должно остановить рост цен, а потом уже разбираться со своим внутренним долгом (причем негласно и не апеллируя к обществу), не понимая, что высокие цены как раз и вызваны чрезмерным дефицитом бюджета из-за военных расходов. Карамзин также высказывал принципиальные сомнения в необходимости реформ центрального управления империей – он полагал, что такое управление целиком зависит от министров, назначаемых царем: «Худой министр есть ошибка государева: должно исправлять подобные ошибки, но скрытно, чтобы народ имел доверенность к личным выборам царским». То же касалось и управления на местах – вместо реформ здесь достаточно найти «50 мужей умных, добросовестных, которые ревностно станут блюсти вверенное каждому из них благо полумиллиона россиян, обуздают хищное корыстолюбие нижних чиновников и господ жестоких, восстановят правосудие, успокоят земледельцев, ободрят купечество и промышленность, сохранят пользу казны и народа»[303].

Иными словами, Карамзин считал, что деятельность Сперанского, предложенные им (и одобренные Александром I) меры по реформированию самодержавного строя ослабляют его «силу», которая заключается в возможности самодержца лично подбирать всех исполнителей и произвольно вмешиваться в ход государственного механизма на любом уровне. Идеалом правителя для Карамзина была Екатерина II, при изображении которой он не жалел хвалебных эпитетов – ныне же необходимо лишь сохранять и совершенствовать установленную ею систему, а не вводить «новшества», из-за чего «Россия наполнена недовольными», которые «не имеют доверия к правлению».

Александр I, конечно, был против такой мысли, поскольку отлично понимал, усвоив это с юности, что система Екатерины II, какой бы внешне привлекательной она ни выглядела, покоится на всеобщем унижении и бесправии, и именно борьбу с этими пороками он и считал главной задачей своего царствования. В то же время он не мог не задуматься об «ослаблении» самодержавия, которое казалось весьма опасным накануне решающей войны.

Салон великой княгини Екатерины Павловны посещали и другие яркие фигуры, подхватившие знамя борьбы со Сперанским: уже не столь глубоким, философско-историческим способом, как Карамзин, а более традиционным для России – с помощью доносов. Здесь отличился граф Федор Васильевич Ростопчин. Его государственная карьера после отставки в конце царствования Павла I остановилась, но с середины 1800-х годов он начал выступать в печати как публицист, резко обличая «французское засилье» в русском быту, что чрезвычайно положительно воспринималось на фоне общего антифранцузского подъема. Однако непублично, но как раз в рамках салонных разговоров Ростопчин высказывался о том, что такое «враждебное» влияние на русское общество передается через специальных агентов, которые составляют обширный заговор. Отсюда родилась записка, которую в 1811 году Ростопчин направил великой княгине Екатерине Павловне для передачи Александру I, предупреждая о разветвленной «секте мартинистов», к которой принадлежат многие «значительные лица» вокруг престола, и все они подчиняются Сперанскому[304]. Обратим внимание, насколько иным был тон этой записки по сравнению с карамзинским: Сперанский уже не просто виноват в том, что предлагает Александру I ошибочные меры и реформы, но его разоблачают как врага России, который служит каким-то чуждым тайным целям.

С каждым месяцем количество обвинителей против Сперанского возрастало. К ним присоединился барон Г. А. Розенкампф. До 1809 года, будучи главным секретарем Комиссии составления законов, он, по сути, нес ответственность за ее неэффективную работу, а после реорганизации Государственного совета, в ведение которого была передана эта комиссия, Розенкампф оказался в прямом подчинении у Сперанского и сразу же стал интриговать против него[305]. Его наветы также были призваны вскрыть «подрывную» деятельность государственного секретаря: Сперанскому ставилась в вину сознательная дезорганизация центрального управления, разработка законов на чужеродных принципах, подрыв «общественного доверия» к финансовой системе, унижение «дворянского достоинства», отягощение промышленности и сельского хозяйства.

Интриги в 1811 – начале 1812 года окружали Сперанского и в других областях служебной деятельности, которых у него было так много. В Комитете по финляндским делам он встретил резко недоброжелательное отношение со стороны назначенного председателем по его же рекомендации барона Густава Морица Армфельта. Шведский дворянин, авантюрист и в 1780-е годы фаворит короля Густава III, а затем генерал-губернатор Финляндии, Армфельт в 1811 году перешел на русскую службу. Здесь он не только настаивал на своих исключительных компетенциях по решению дел в отошедших к России бывших шведских владениях, с управлением которых он был так хорошо знаком, но и исподволь пытался влиять на гораздо более широкий круг дел Российский империи в целом. Сперанский явно мешал Армфельту наращивать это влияние. Не исключено, что Розенкампф в своих обвинениях действовал по прямому поручению Армфельта, поскольку также входил в Комитет по финляндским делам.

Наконец, еще одним важным противником Сперанского в это время стал министр полиции генерал-адъютант Александр Дмитриевич Балашов. Опять-таки, само Министерство полиции было организовано в 1810 году при участии Сперанского, который руководствовался здесь французским образцом (знаменитым «министерством Фуше»). Причины последующей неприязни, которую Балашов питал к Сперанскому, заключались, по всей видимости, в том, что Балашов так и не сумел «стать русским Фуше», то есть наладить надежную работу своего ведомства, в котором также процветала коррупция, как и во многих других.

В конце 1811 года Балашов объединился с Армфельтом в желании низвергнуть Сперанского и самим оказывать главное влияние на управление империей, навязывая свои решения императору. Но до этого они оба сделали Сперанскому предложение – возможно, в провокационных целях – примкнуть к ним и составить «триумвират», «безгласный комитет, который, помимо монарха, управлял бы всеми делами». Сперанский сам рассказывал об этом Александру I, но гораздо позже, в «оправдательной записке» из ссылки; в момент же, когда ему было сделано такое предложение, он просто с гордостью отверг его, но не стал использовать для собственного доноса. Вообще, можно отметить, что та «безэмоциональность», даже отстраненность Сперанского от людей с полным погружением в дела, о чем говорилось выше, делала его весьма уязвимым: он не мог вовремя оценить опасность, исходящую от человека, которого сам же выдвигал на должность, и не был готов выстраивать собственную контригру против враждебных интриг. Очевидно, что за этим стояло его полное доверие к Александру I, ибо Сперанский в той же «оправдательной записке» сам удивлялся, что царь «так долго один поддерживал своего секретаря противу всех»[306].

Однако доверие Александра I к Сперанскому не смогло преодолеть того серьезного испытания, которое произошло в феврале – марте 1812 года. Речь идет о событиях, непосредственно приведших к отставке и высылке Сперанского из Петербурга. События эти чрезвычайно мифологизированы: они были пересказаны во множестве мемуаров с самыми различными, подчас противоположными интерпретациями. Между тем, если опираться