Вкус чтения тысячи томов - Цзи Сяньлинь

Я специализировался на немецком, учил его с первого по четвертый курс, но диплом все же написал на английском. Темой диплома я выбрал раннюю поэзию Гёльдерлина, моим научным руководителем был Эке. Содержание той моей работы я помню плохо и склонен полагать, что она не отличалась высоким уровнем. Тогда же, кроме написания эссе саньвэнь, я перевел «Когда старый век был юным» Теодора Драйзера, «Как хороши, как свежи были розы» И.С. Тургенева, «Розу» Смита, «Вместо весенней песни» Х. Джексона, «Автобиографию скупца» Д. Маркиза, некоторые произведения Ф.К. Сологуба и некоторые стихи Гёльдерлина. Из этих переводов опубликованы были «Как хороши, как свежи были розы», «Вместо весенней песни», «Роза» и еще несколько, а от остальных, похоже, не осталось даже черновиков.

Мой интерес тогда сосредоточился на так называемой западной «чистой поэзии», но и здесь я столкнулся с противоречием. «Чистая поэзия» выступала за отказ от ритма, а я – за его необходимость. И даже призыв Рабиндраната Тагора не мог меня убедить, я все равно считал и продолжаю считать, что если в произведении нет ритма, то оно не может называться поэзией.

Мои любимые поэты – французы Поль Верлен и Стефан Малларме, а также бельгиец Эмиль Верхарн. Верлен на первое место ставил музыкальность и только затем – гармонию между «точностью» и «зыбкостью». Это полностью отвечает моим вкусам, но я против современной «туманной поэзии». Мне постоянно кажется, что это небывалое надувательство, которое за трудностью для понимания прячет грубость и невежество. Литература и искусство должны быть понятны людям, а если их понимает только автор (впрочем, совсем не факт, что он сам их понимает), то зачем нужны такие литература и искусство?

Кроме уже упомянутых жанров и авторов, мне также нравится английская «метафизическая поэзия»[237]. Из китайской поэзии, конечно, не могу не отметить пяньвэнь эпохи Шести династий, стихотворения Ли Шанъинь и Ли Хэ эпохи Тан, Цзян Куя и У Вэньина эпохи Сун. Их творчество прекрасно, и в нем большое внимание уделяется цветистости стиля. Такая поэзия мне всегда нравилась, я и теперь ее люблю.

На протяжении четырех лет в университете Цинхуа я довольно близко сошелся с господином У Юйсэном (У Ми) – главным редактором приложения к тяньцзиньской газете «Дагунбао», для которой я писал статьи из разряда литературной критики. В Яньцзинском университете, где по вечерам можно было застать господина Чжэн Чжэньдо, а также пообщаться с господином Е Гунчао, я изучал английский. Особенно мне полюбились эссе, написанные на этом языке, я переводил много подобной прозы и даже сам пробовал писать. Одно из моих произведений под названием «Год» опубликовали в периодическом издании «Сюэвэнь», которым заведовал господин Е, и я получил от него и похвалу, и справедливую критику.

Мы с однокурсниками довольно часто бывали у господина Юйсэна. Помню ту самую знаменитую надпись «Прибрежные травы омыты прозрачной водой»[238] на самой дальней стороне зала… Лунной ночью я обходил этот зал и шел дальше, на улицу, где по тропинке можно было обойти лотосовый пруд в западной части кампуса. Красота вокруг была невероятная и напоминала о райской обители, описанной господином Чжу Цзыцином в прекрасном эссе «Лунный свет над лотосовым прудом».

Мой интерес к санскриту также зародился в университете Цинхуа, а курс господина Чэнь Инькэ по переводам буддийских канонов, который я посещал вольнослушателем, значительно его усилил. Но, к сожалению, тогда в моем родном университете никто не преподавал санскрит. И вот, поздней осенью 1935 года я прибыл в немецкий город Гёттинген, где мне посчастливилось записаться на курс санскрита и пали к профессору Эрнсту Вальдшмидту. Позже я изучал Веды и тохарский язык у профессора Эмиля Зига, а литературные произведения на санскрите в качестве учебных пособий мы использовали только на уроках.

Когда началась Вторая мировая война, профессор Вальдшмидт был призван на фронт, и его заменил очень пожилой профессор Зиг. Он был мягким и доброжелательным человеком и искренне надеялся поделиться со мной, молодым студентом из чужой страны, всеми своими знаниями. Он последовательно преподавал мне Веды, сутры и тохарский язык. С ним я изучал сложные «Приключения десяти принцев» Дандина[239]. Этот роман, написанный стихами, весьма необычен. Сложное слово в его начале растянулось на три строки, подробно описывая требующую того обстановку. Именно из-за необычной формы романа его переводом я смог заняться уже после возвращения на родину.

Основные силы я тратил на изучение гибридного санскрита, а вот на литературу, написанную на этом языке, у меня не оставалось времени, да и особого интереса тоже не было. За десять лет, проведенных в Германии, я не перевел ни одного произведения и не написал ни одной статьи по литературе на санскрите. Теперь мне кажется, что я вообще об этом всерьез никогда и не задумывался. Мой интерес полностью сфокусировался на языкознании и тохарском языке.

В 1946 году я вернулся на родину и приступил к работе в Пекинском университете. Заниматься буддийским санскритом и тохарским языком больше не представлялось возможным из-за нехватки материалов. Именно тогда я четко осознал правильность поговорки: «Какого размера у вас миска, столько риса вы и съедите». Вот уж действительно, если материалов в нашей стране просто нет, то о какой исследовательской работе может идти речь? Даже самая хорошая хозяйка не сварит кашу без крупы… Поделать с этим печальным обстоятельством было нечего, и поэтому я взялся за перевод художественных произведений. После образования КНР я поначалу переводил рассказы немецкой писательницы Анны Зегерс. Она описывала борьбу против фашистов, и мне очень нравится, насколько детально в ее произведениях прорисованы женские образы. Что ни говори, а Анна Зегерс – отличный прозаик. После ее рассказов я взялся переводить «Шакунталу» и «Викраморваши» Калидасы, «Панчатантру» и некоторые разрозненные джатаки. Мое намерение специализированно изучать зарубежную литературу еще не было совершенно однозначным, и более всего я занимался историей культурных отношений Китая и Индии, а также историей буддизма. Полагаю, можно сказать, что в те годы я усердно копил материалы.

Наступили 50-е, и мне в голову пришло написать «Историю отношений между Индией и Китаем в эпоху Тан». Я даже выписал основные тезисы, но замешкался и так и не осуществил свою задумку. В «десятилетие бедствий»[240] мои с таким трудом накопленные материалы были конфискованы, какую-то их часть я и сам растерял, а оставшиеся были уже не актуальны. После того страшного десятилетия мне казалось, что я опрокинут и больше никогда не поднимусь. Однако подолгу бездействовать не в моем характере, мне нужно было найти такое занятие, которое могло бы поддержать меня физически и морально, дало бы возможность надолго