Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

феврале 1943 года Черчилль строил прогнозы: европейская война с Гитлером, вероятно, закончится к концу 1944-го, но вот конфликт с Японией, опасался он, затянется как минимум до середины 1946-го. И хотя 16 февраля король записывал в дневнике, что «у нас должен быть четкий и ясный совместный план [наступления на Италию] и мы должны проявить твердость и не иметь дел ни с фашистским режимом, ни с людьми Муссолини, ни с какими бы то ни было квислингами[793]»[794], его не покидала тревога, что достигнутые успехи слишком робки, чтобы вселять настоящую надежду. Еще в конце 1942-го он предполагал: «К середине 1943-го мы окажемся здесь в отчаянном положении, и нам придется сократить наши военные усилия, что лишь продлит войну и взвалит на плечи США еще большую ношу по нашему спасению». И с трепетом добавлял: «Все это – не самые отрадные вести. Внешне приходится сохранять оптимизм в отношении нашего будущего в 1943-м, но в глубине души я подавлен нынешними перспективами»[795].

Его уныние не проходило. «Я совсем не в восторге от политической ситуации в Северной Африке, – говорил он Черчиллю. – Похоже, на прошлой неделе американские войска потерпели значительное поражение, что не прибавит им авторитета в глазах французов, и, похоже, теперь нам придется тащить на себе всю эту кампанию». И с тревогой замечал: «Судя по телеграммам, которые я видел, положение там лишь ухудшается»[796]. Даже королева не скрывала своего разочарования, написав 19 февраля королеве Марии: «Американцы, кажется, не слишком удачно справились с политической ситуацией в Северной Африке, правда? Как бы я хотела, чтобы они позволили нам играть там более активную роль, ведь у нас, по крайней мере, есть колоссальный опыт (как у страны) в политических делах… [Американцы] такие милые и совершают такие чудовищные ошибки!»[797][798].

Ситуация в Северной Африке, впрочем, вскоре выправилась, а поднятию духа способствовало снятие немецкой осады Сталинграда 2 февраля. Невероятное число потерь с обеих сторон показало, что сталинская Россия – это первобытная сила, с которой нельзя не считаться. Король наградил Сталинград Почетным мечом в знак признания жертв, принесенных его защитниками. Но даже когда Сталин жаловался, что американцы и британцы медлят с открытием второго фронта во Франции, короля терзал вопрос куда более личный: здоровье Черчилля, казалось, впервые с начала его премьерства дало серьезный сбой.

И хотя ему удалось скрыть сердечный приступ в декабре 1941-го, Черчилль с головой ушел в работу, живя в режиме, губительном и для человека вдвое моложе. В конце концов, 12 февраля, стресс свалил его с пневмонией. Обеспокоенный король 22-го числа умолял его в письме: «Пожалуйста, воспользуйтесь этой возможностью, чтобы отдохнуть… надеюсь, Вы не забыли, что заслужили отдых после последней поездки, и Вам необходимо восстановить силы перед грядущими напряженными месяцами». Перечислив несколько стратегических вопросов, он заключил: «Я не стал бы тревожить вас этими делами в такое время, но они меня действительно беспокоят, и я хотел бы получить от вас заверение, что за ними пристально следят». Подтекст этого письма – «Вы мне необходимы» – стал явным в последней строке: «Я не могу обсуждать эти жизненно важные вопросы ни с кем, кроме вас»[799].

Хотя Черчилль вернулся к работе лишь 15 марта, сперва взяв время на восстановление сил в Чекерсе[800], он понимал, что тревоги короля необходимо развеять, и продиктовал длинное письмо прямо из постели. Тон его был успокаивающим: «Я не испытываю серьезного беспокойства по поводу хода событий в Северной Африке, ни в политическом, ни даже в военном плане». Правда, он не удержался от язвительного выпада в адрес Шарля де Голля, лидера «Свободной Франции», которого описал как человека враждебного и наглого. «Не вижу никакого будущего у движения “Сражающаяся Франция”, покуда он стоит у руля», – фыркнул он[801]. Куда более тонко он отозвался об американцах. «Излишне говорить, что ни одно мое слово не имеет целью их принизить… они – храбрые, но необстрелянные солдаты, которые без колебаний будут учиться на своих поражениях и закаляться в страданиях, пока все их лучшие воинские качества не проявятся в полной мере»[802]. Любые параллели между американцами и теперь уже закаленным в боях монархом, которому он писал, остались лишь в подтексте.

В отсутствие премьер-министра король обращался к другому своему близкому советнику – к жене. Трудно переоценить то значение, которое он придавал советам и наставлениям королевы, что, однако, ставило его в конституционно щекотливое положение. Ибо так же, как он сам был нежданным монархом, взошедшим на трон волею судеб, так и ее влияние, пусть по сути своей и благотворное, было совершенно неподотчетно. Десять лет назад премьер-министр Стэнли Болдуин, кипя от гнева на газетных магнатов, бросил свою знаменитую фразу: «Власть без ответственности – вот прерогатива продажной женщины во все века». Мало кто осмелился бы назвать королеву Елизавету продажной женщиной. И все же, когда ее соперница Уоллис язвила, что «правление Георга VI – это двухуровневый матриархат в брюках… королева Мария верховодит женой короля, а жена – самим королем»[803], она выражала истину, которую в окружении монарха осмеливались признавать лишь частично.

Есть горькая ирония в том, что и король, и герцог Виндзорский находились под каблуком у окружавших их женщин, что и создавало сходство в их характерах там, где мало что другое их роднило. И все же, как и предполагала Уоллис, первопричиной тому было доминирующее положение королевы Марии в семье. Она влияла на Георга V; она не смогла удержать Эдуарда VIII от рокового шага, приведшего к отречению; и она стала бесспорным матриархом королевского дома. Даже находясь в уединении в Бадминтон-хаусе, она умудрялась сохранять свою власть, хотя по возвращении в Лондон в конце войны и заметила Лэнгу: «Здесь я была для всех всем, а в Лондоне мне придется заново учиться быть королевой Марией»[804]. Лэнг мог бы возразить, что она никогда и не переставала быть ею, где бы ни находилась[805].

Однако именно ее невестка оставалась фигурой, чье влияние – на мужа ли, на курс ли страны – было не символическим, а самым что ни на есть практическим. Оливер Харви, секретарь Идена, язвительно отзывался о короле, уничижительно называя его «человеком в корне слабохарактерным и, безусловно, довольно глупым», но при этом восхищался королевой, считая ее «сильной личностью из весьма консервативного лагеря»[806]. За всей сентиментальной риторикой о том, что жена короля – его вторая половина, доверенное лицо и опора, более проницательные наблюдатели видели всю неоднозначность ее близости к власти. Ласселс, пусть и расточал ей комплименты в своих