Мифы и реалии пушкиноведения. Избранные работы - Виктор Михайлович Есипов

соответственно, их жен, гуриям подобных, кавказским женщинам.

«Птенцы Саади действовали в Крыму, – отмечал М. К. Азадовский, – страна другого певца не названа, но она легко угадывается. В таких образах Пушкин всегда представлял и изображал Кавказ. ”Грозные и косматые мужи“, ”жены-гурии“ – это образы, знакомые еще со времен ”Кавказского пленника“.

Вот несколько примеров из последней поэмы:

Смотрел по целым он часам,

Как иногда черкес проворный

Широкой степью, по горам

В косматой шапке, в бурке черной…

В черновиках:

В косматых шапках на порогах Черкесы мирные сидят…

Эпитет ”грозный“:

Беспечной смелости его

Черкесы грозные дивились…

Быть может, повторит она

Преданья грозного Кавказа.

В черновиках:

Преданья грозные Кавказа.

Все тот же он, все тот же вид

Непобедимый, непреклонный,

Гроза беспечных казаков»[512].

(Курсив автора статьи. – В. Е.)

Все это позволило М. К. Азадовскому предположить:

«…эта пьеса является обращением к какому-то кавказскому поэту. Невольно возникает догадка: не о Руставели ли говорит здесь Пушкин? О каком другом поэте Кавказа мог бы он говорить в таких выражениях?»[513]

Находит подтверждение в этой версии и «чудная сторона», воспетая неназванным поэтом.

Так, в «Путешествии в Арзрум» Пушкин называет Грузию «миловидной» и далее продолжает:

«С высоты Гут-Горы открывается Кайшаурская долина с ее обитаемыми скалами, с ее садами, с ее светлой Арагвой, извивающейся, как серебряная лента…» (VIII, 454).

Заметим при этом, что М. К. Азадовский[514] сузил значение слова «косматый». Другой смысл этого слова находим в «Русалке», где дочь мельника вопрошает в ужасе, когда князь ее оставил:

Не может быть. Я так его любила.

Или он зверь? иль сердце у него

Косматое?

Поэтому и в рассматриваемом стихотворении Пушкина мужи «косматые» – это не только шапки, но и общая характеристика народа, дикого еще в своем развитии. И формула «мужи грозны и косматы» представляется нам монолитной по своему смыслу, характеризующей народ, в массе своей еще слабо затронутый цивилизицией.

Именно таким виделось общее состояние Грузии русскому взору: довольно отсталым и диким. В библиотеке Пушкина имелась книга Николая Александровича Нефедьева о поездке на Кавказ и в Грузию, автор которой как раз, проезжая Кайшаурскую долину, «исполнил долг путешественника», доставивший ему «понятие о жалкой неопрятности Грузии».

«Сакли их, – сообщал автор, – складенные из диких камней, разделяются: или внутри на две половины, или на два этажа, и люди живут почти вместе со скотиною!»[515]

Столь же неблагоприятное впечатление произвел на Нефедьева и главный город Грузии:

«Полагая Тифлис в числе первых губернских городов, кои, как, например: Казань, Ярославль, Нижний Новгород, Тверь и проч., издалека приветствуют своей красою, я не ощутил никакого удовольствия при взгляде на унылую его панораму»[516].

По-видимому, Пушкин испытал при посещении Грузии подобное чувство, свидетельством чему может служить один из вариантов одиннадцатого стиха «Памятника»: «Грузинец ныне дикой» (III, 1034).

Такое представление о Грузии полностью соответствует упоминанию «чудной стороны», где мужи «грозны и косматы», а «жены гуриям равны», – в стихотворении Пушкина.

Теперь попытаемся рассмотреть вопрос, мог ли Пушкин знать Руставели и его знаменитую поэму?

Как установил М. К. Азадовский, «Историческое изображение Грузии», составленное Евгением Болховитиновым, известным писателем-библиофилом, было опубликовано в 1802 году и стало источником знакомства с Грузией для русского читателя[517].

В главе седьмой «О грузинском стихотворстве и музыке» сообщалось:

«Особого упоминания достойны две наипаче древние поэмы Грузинские, Велхисткаосани, т. е. Барсова кожа, и Тамариани, т. е. Хвала Тамаре. Обе писаны за шестьсот лет перед сим, во времена славного царствования царицы Тамари, по ея, так сказать, вдохновению. Обе сочинены ближайшими ея боярами, первая Руставелем, а вторая Чахрухадзем. Обе у Грузинов сохранены доныне в целости и через столько веков различных угнетений, порабощений, опустошений их отечества, истребивших многие их памятники, не могли изгладиться из их памяти. Содержание первой поэмы Велхисткаосани есть почти романическое, взятое из Индейской истории. Сцены действий подобны Ариостовой поэме, ”Роланду“, но красоты, оригинальности картин, естественности идей и чувствований – Оссиановы»[518].

Сообщение о Руставели в «Истории» завершал перевод первых четырех стихов его поэмы.

В связи с этими сведениями М. К. Азадовский заключал:

«Трудно предположить, чтобы при своей исключительной начитанности Пушкин не знал этой книги или не ознакомился с нею перед новой поездкой на Кавказ. Строки о Руставели, который сравнивается с Оссианом и Ариосто, особенно должны были заинтересовать его, и, несомненно, во время пребывания в Тифлисе, встречаясь с местными деятелями, он пытался найти и более подробные сведения о великом поэте Грузии»[519].

Конечно, это лишь предположения исследователя, но несомненным является тот факт, что Пушкин оказался в Тбилиси в тот момент, когда в грузинской поэзии «наметился перелом в сторону ориентации на европейскую, более всего, русскую поэзию»[520].

В отмеченной работе К. Д. Дондуа утверждалось:

«Международность мусульманских языков, персидского и османского, турецкого, в пределах Кавказа, в частности в Грузии, а вместе с тем влияние персидских лириков на грузинскую литературу не могли выдержать сильного напора новых веяний, идущих с Севера. Там и сям еще видны были следы Гафиза, но и этот персидский лирик все более и более окружается экзотическим ореолом»[521].

«Новые веяния с Севера» сопровождались и возрождением собственных национальных традиций, в том числе обращением к творчеству Руставели. В стихотворении Вахтанга Орбелиани (1812–1890), написанном под влиянием пушкинского «Городка», имя грузинского классика соседствует с именами классиков западноевропейской литературы. Вот как пересказывает его К. Д. Дондуа: «Приезжай, – обращается поэт к своему другу, – передо мной раскрыто великое творение Шоты, насладимся его стихами, Гёте, Шекспира и Шиллера вновь вместе перечтем»[522].

Таким образом, мы можем утверждать, что Пушкин находился в Тифлисе во время происходящих там литературных дискуссий, в которых звучали имена Руставели и классиков европейской поэзии, в том числе имя самого Пушкина, что весьма важно для версии М. К. Азадовского.

Если сопоставить эти факты с общим отношением Пушкина к персидской поэзии, выраженным им в письме Вяземскому (ребячество и уродливость Саади, Гафиза и Магомета), то противопоставление «сынам Саади» в стихотворении «В прохладе сладостной фонтанов…» именно Руставели представляется вполне обоснованным.

Нам могут возразить: а что же послужило поводом к написанию этих стихов? При чем тут Крым? Ведь необъясненность повода была одной из важнейших причин для отвода нами версии