Мифы и реалии пушкиноведения. Избранные работы - Виктор Михайлович Есипов

В 1938 году М. К. Азадовский в статье «Руставели в стихах Пушкина»[504] предположил, что это классик грузинской литературы Шота Руставели.

В 1952 году Н. В. Измайлов[505] подверг версию М. К. Азадовского критике и предложил свою кандидатуру – современника и друга Пушкина Адама Мицкевича.

В 1965 году в статье «Пушкин и Саади» (к истолкованию стихотворения «В прохладе сладостной фонтанов») М. Л. Нольман назвал имя Саади[506].

Академической наукой версия Н. В. Измайлова была признана наиболее убедительной, и именно его вывод приводится почти во всех комментированных изданиях Пушкина. И действительно для этого имеется ряд оснований.

Во-первых, именно благодаря версии Н. В. Измайлова мы можем с большой долей вероятности предполагать, что поводом для написания рассматриваемого стихотворения Пушкину послужили «Крымские сонеты» Адама Мицкевича. Они были созданы в 1825 году во время пребывания польского поэта в Крыму, вскоре изданы и получили большую известность и признание. В 1827 году в Петербурге уже публиковались прозаические переводы этих сонетов, сделанные П. А. Вяземским. То есть пушкинские стихи задумывались как своеобразный отклик на крымские творения Мицкевича, других откликов на это яркое поэтическое событие Пушкин не оставил.

В отличие от Н. В. Измайлова, ни М. К. Азадовский, ни М. Л. Нольман никак не объяснили неожиданный интерес Пушкина в конце 1820-х годов к Крыму и Бахчисараю. При том, что интерес его был в это время обращен как раз не к Крыму, а в сторону Кавказа.

Во-вторых, совершенно справедливо утверждение Н. В. Измайлова о двухчастном строении стихотворения «В прохладе сладостной фонтанов…»: «…первая ”крымская“ часть посвящена изображению восточных пиров при ханском дворе в Бахчисарае; она состоит из четырех строф; вторая часть посвящена изображению другого, неизвестного поэта, противопоставляемого первым, ”сынам Саади“, и состоит из двух строф»[507].

Таким образом, тешившим крымскую знать своей искусностью придворным поэтам, чьи облики очерчены Пушкиным с нескрываемой иронией («нити праздного веселья», «восточный краснобай», рассказы, расстилающиеся, как «эриванские ковры»), противопоставляется поэт истинный, «прозорливый и крылатый».

Это противопоставление играет в стихотворении очень важную роль.

Но при всех своих достоинствах версия Н. В. Измайлова плохо согласуется с пушкинским текстом или не согласуется совсем в двух последних строфах, то есть со второй частью стихотворения, как он сам ее обозначил.

Так, странным выглядит определение Литвы как «чудной стороны» (Мицкевич ведь – поэт Литвы), а также определение литовцев как «грозных и косматых» мужей и уподобление литовских жен гуриям. Сама этимология слова «гурия» противоречит этому: оно происходит от арабского «хур» или персидского «хури» – черноокая.

Эти несоответствия версии Н. В. Измайлова пушкинскому тексту обстоятельно рассмотрены М. Л. Нольманом:

«Главное же, однако, в том, что для Пушкина Мицкевич – поэт не исторически-легендарной, а современной Литвы, да и описание ”чудной стороны“ выдержано в настоящем, а не в прошедшем времени, т. е. повествует о стране, где и сейчас ”мужи грозны и косматы“. Поэтому не приходится говорить о ”грозных и косматых“ предках Мицкевича; а к Литве времен поэта подобная характеристика явно неприменима. К тому же примыкающее к России ”Царство Польское“ никогда не представлялось Пушкину ”чудной стороной“; ”Литва и Русь“ в его восприятии соседние и настолько родственные славянские племена, что даже “вражда” между ними – ”семейная“, а ”спор“ – ”домашний“. Сомнительно и сравнение польских красавиц с гуриями, так как подобное применение к миру католических представлений символов магометанской мифологии несовместимо с реалистической конкретностью пушкинского творчества»[508].

Да и характеристика Мицкевича именно как поэта «прозорливого и крылатого» вызывает сомнения. На этом также остановился М. Л. Нольман:

«Облик ”прозорливого и крылатого поэта“ не имел ничего общего с обликом Мицкевича, созданным Пушкиным в ”Сонете“, в отрывке из ”Путешествия Онегина“ и в позднейшем стихотворении ”Он между нами жил“»[509].

Итак, несмотря на отмеченные нами несомненные научные достоинства, версия Н. В. Измайлова при отмеченных несоответствиях тексту пушкинского стихотворения не может быть принята нами.

Не может быть принята и версия М. Л. Нольмана.

Во-первых, как уже отмечено, она не объясняет, что послужило поводом для написания Пушкиным своего стихотворения. Почему его мысль вдруг обратилась к Крыму и ему вдруг потребовалось восславить Саади, хотя его отношение к восточной поэзии было неоднозначным. Сам же М. Л. Нольман цитировал (со своими целями) письмо Пушкина Вяземскому (конец марта – начало апреля 1825 года), содержащее весьма критические оценки поэзии Востока:

«Кстати еще – знаешь, почему я не люблю Мура? – потому что он слишком восточен. Он подражает ребячески и уродливо – ребячеству и уродливости Саади, Гафиза и Магомета. – Европеец, и в упоении восточной роскоши, должен сохранять вкус и взор европейца» (XIII, 160).

А во-вторых, если принять эту версию, становится непонятным резкое противопоставление «сынов Саади» самому Саади, противопоставление, отмеченное в пушкинском стихотворении Н. В. Измайловым. По логике вещей, «сынам Саади» должен бы противопоставляться поэт другой школы.

И уж никак не работает на версию М. Л. Нольмана, а скорее опровергает ее, тот факт, что в одном из вариантов первого стиха предпоследней, пятой строфы присутствовал сам Саади[510]:

Но ни поэт Шираза милый…

То есть если вставить этот вариант в известный нам окончательный текст, то получится, что даже Саади не мог сравниться с неназванным Пушкиным поэтом.

Поэтому наибольшего внимания, на наш взгляд, заслуживает версия М. К. Азадовского. Правда, по этой версии стихотворение датируется не 1828, а 1829 годом.

Датировке стихотворения М. К. Азадовский уделяет особое внимание:

«Это стихотворение находится в тетради в непосредственном соседстве с черновиком ”Посвящения“ к ”Полтаве“ и черновыми же набросками седьмой главы ”Онегина“. Основываясь на этом, П. Е. Щеголев датировал его 1828 годом, признавая, однако же, условность такого приурочения. Эту датировку принимают также и М. А. Цявловский, и Б. В. Томашевский. В. Брюсов датировал это стихотворение 1829 годом. На возможность такого приурочения указал позже П. Е. Щеголев: ”Можно было бы высказать предположение, – писал он, – что оно написано не в 1828 году, как это кажется по положению его в тетради, а в 1829 году, и имеет отношение к совершенному Пушкиным в этом году путешествию на Кавказ“»[511].

Действительно, «путешествие на Кавказ» 1829 года ознаменовалось для Пушкина «Путешествием в Арзрум», где имеется множество беглых зарисовок, «грозных и косматых» мужей, упоминаемых и в рассматриваемом нами стихотворении. М. К. Азадовский приводит достаточный ряд примеров из более ранней поэмы «Кавказский пленник», подтверждающих идентичность мужей из пушкинского стихотворения воинственным мужам Кавказа и,