Невеликие великие. Диалоги с соучастниками века - Игорь Викторович Оболенский

год приходят эрмитажные хранители, осматривают диван, пишут сохранность… И так с 1937 года.

Гости на Мойке

– Имя Пушкина свято не только для наших соотечественников. Я сам приводил к вам гостей из Америки. Наверняка, бывает много иностранцев.

– Однажды выхожу из музея и вижу, как в своей шубке стремительно влетает в наш двор Катрин Денев. Машина осталась на улице. Она была одна. Обращается ко мне, говорит, что хочет попасть в квартиру Пушкина.

– Понимаете, мой друг Жискар д’Эстен сказал, что если я окажусь в Петербурге, то не имею права не побывать у вас. В Эрмитаж я не пошла, про Эрмитаж он ничего не говорил. Но в квартиру на Мойке советовал попасть обязательно.

– Мы уже закрылись, но ради вас, – говорю, – я готова музей открыть.

Денев протянула мне ручку свою – очень тонкую, легкую, балетную. Она вообще вся неземная, на все смотрела с изумлением. Но вот эта ручка мне особенно запомнилась. Когда прощались, Денев подняла ручку, помахала мне – как будто птичка выпорхнула.

Французы вообще любят наш музей.

Однажды даже снимали у нас фильм о ранних годах Бетховена.

– А почему у вас? Какая связь с Бетховеном?

– Им нужен был интерьер. Посчитали, что пушкинская квартира – то, что нужно. Мы вынесли все подлинные мемориальные вещи в кабинет, кабинет заперли. И вдруг появляется великий писатель земли русской. Французы падают в обморок: «Смотрите, кто приехал! Надо взять у него автограф!» Наши смотрят и недоумевают: «Кто это?» Французы сразу узнали Солженицына, наши – нет. Александр Исаевич гордо прошел по квартире, все посмотрел, затем мы его в кабинет провели.

– Галина Михайловна, может, выйдем из кабинета и оставим его наедине с Пушкиным? – шепнул мне Сергей Михайлович Некрасов.

– Ну и пусть будет наедине, мы ему не мешаем.

Солженицын встал у окна и окинул глубокомысленным взглядом двор. В этот момент Некрасов спохватился:

– А где книга почетных гостей?

Принесли книгу. Я держу ее в руках и говорю:

– Понять бы еще, куда нам вас посадить.

– Как куда? – отстраняется от окна Александр Исаевич. Берет книгу и садится… в пушкинское кресло, в которое даже Лихачев садиться наотрез отказался. У нас фотография сохранилась – Солженицын в кресле, и рядом мы с Некрасовым в растерянности смотрим, что же это за явление такое. Я сама это кресло не воспринимаю как предмет, на котором можно сидеть. Как не воспринимаю пушкинский диван как предмет, на котором можно лежать.

– А что за история с Дмитрием Лихачевым?

– В 1999 году Владимир Васильев решил провести в Большом театре собрание, посвященное дню рождения Пушкина. Он хотел, чтобы в собрании принял участие Лихачев. Но поскольку Дмитрий Сергеевич был уже стар и очень болен, участвовать не мог. Тогда Васильев предусмотрительно решил заранее его снять в кабинете Пушкина, чтобы заседание в Большом театре началось с приветственных слов Лихачева.

В кабинете установили профессиональный свет. Пришел Дмитрий Сергеевич. Ему говорят:

– Вы садитесь, садитесь.

Лихачев ужаснулся:

– В кресло Пушкина? Я не сяду!

– Дмитрий Сергеевич, а кто как не вы достоин этого кресла, а кресло достойно вас, – принялся убеждать его Васильев.

– Исключено! Я ухожу.

Тогда я сказала:

– Дмитрий Сергеевич, мы вам сейчас дадим какой-нибудь исторический стульчик, на котором удобно сидеть, а кресло отставим в сторону.

– Но люди решат, что я сижу за столом Пушкина в его кресле.

– А мы поставим кресло так, чтобы было видно, что оно в стороне.

Принесли стул, Лихачев на нем устроился и говорит:

– Галина Михайловна, пожалуйста, пойдите, посмотрите в камеру, так ли это выглядит. Действительно ли видно, что кресло в стороне?

Я посмотрела, убедилась и успокоила его:

– Кресло в стороне, не беспокойтесь.

Перед мотором Васильев проинструктировал Лихачева:

– Дмитрий Сергеевич, вы сейчас говорите то-то и то-то. Хорошо?

– Хорошо.

Камера. Мотор!

– Аполлон Григорьев написал о Пушкине…

– Так, стоп! – Васильев прервал съемку. – Дмитрий Сергеевич, мы же обращаемся к зрителям, которые сидят в Большом театре. Нужно сказать так, как я вас попросил. Хорошо?

Лихачев кивнул:

– Я вас понял.

– Готовы?

– Готов. – И снова: – Аполлон Григорьев написал…

Так продолжалось до тех пор, пока Васильев не махнул рукой: ладно, пусть так будет.

– Знаю, что квартиру Пушкина очень любил Тонино Гуэрра.

– Он бывал у нас в музее не однажды – выступал с лекциями, были творческие встречи. Снимал в музее-квартире небольшой фильм ко дню своего рождения, считая, что важно быть рядом с Пушкиным в такой день.

Однажды пришел на очередной вечер встречи с презентацией своих новых книг и, входя в калитку, слишком рано приподнял голову – серьезно ушибся. Закричал: “Перке? Perché? Perché la traversa è così bassa?” (Почему такая низкая перекладина?)

Мы, отвечая, конечно, схитрили и, чтобы его умаслить, вспомнили о Пушкине, хотя дом ему не принадлежал! Сказали, мол, Пушкин невысокого был роста, поэтому и калитка небольшая.

Он попыхтел, потер ушибленное темя и отправился на вечер встречи, а уже после, когда, усталый, покидал музей, мы вспомнили о книге отзывов. Стали просить его оставить автограф. Он отнекивался, говорил, что уже без сил и мыслей никаких нет, но, сев за мой стол, написал в книге почетных гостей: “La casa di Pusckin serve per farti sentire fui piccolo” (Дом Пушкина существует, чтобы почувствовать себя ниже ростом).

Его высказывание теперь мое жизненное кредо рядом с Пушкиным.

– А я ведь тоже однажды ударился головой, входя в ваш двор.

– Вот! Почувствуйте себя ниже ростом! И окажетесь на верных путях бытия.

Лифарь

– Галина Михайловна, из коллекции Лифаря что-то же есть в музее?

– Конечно. Экскурсия по квартире начинается в цокольном этаже дома на Мойке, 12, где раньше были прачечная, комната для прислуги… Мы их не восстанавливаем. Это была моя затея. Один из экспонатов, который встречает посетителей, – фрагмент шелковой ткани, вышитый вручную золотыми нитями. Я думаю, это фрагмент обивки стен, мебели или часть каретной обшивки. Он выставлен в витрине свернутым в рулончик, а на отложенном уголке подпись: «Сергей Лифарь».

Лифарь подарил эту ткань Всесоюзному музею Пушкина в 1968 году, когда оказался в СССР. Почему-то Наталья Николаевна, покидая квартиру на Мойке, взяла с собой эту ткань и увезла в Михайловское. Затем сын Пушкина Григорий Александрович перевез ее в Маркучай – вильнюсское имение жены. Когда его не стало, вдова передала ткань соседке – сестре коллекционера Сувчинского, а тот, в свою очередь, подарил ткань Лифарю.

Лифарь вообще был готов отдать Советскому Союзу всю пушкинскую коллекцию только за возможность поставить на сцене Большого