Кино Ларса фон Триера. Пророческий голос - Ребекка Вер Стратен-МакСпарран

В молчанье Бог парит,

И локоны его увлажнены

Ночной росой. Он кротко говорит

Средь тишины,

И внятен духам зов его,

И души единит родство.

(Vaughn, 1976, с. 17)

Рикер завершает свою герменевтику откровения аналогичным размышлением, основанным на тексте Священного Писания, который раскрывается перед нами как целый мир. Я привожу всю его цитату целиком, поскольку как взгляд Куаша на Святого Духа, так и герменевтика Рикера крайне важны для понимания пророческого голоса, невербально звучащего из фильмов фон Триера через их вызывающий дискомфорт, стиль, разрывы и «шероховатости»:

Историческое свидетельство [Писания]… это «представление»… в котором мы находим подтверждение порядку, существующему за пределами служения короткой жизни… С субъективной точки зрения это [единственное] переживание, которым может обернуться такое свидетельство… в рамках особенного для религиозного и библейского опыта откровения… [Почему] нам так трудно представить себе, что мы можем зависеть от кого-то без [внешних правил и законов]? Не потому ли, что мы слишком часто и слишком быстро думаем о воле, которая подчиняется, и недостаточно о воображении, которое раскрывается само по себе?.. Ибо к чему обращены стихи об Исходе и стихи о воскресении… если не к нашему воображению, более чем к нашему послушанию? Если понять себя – значит понять себя перед текстом [Священного Писания], не должны ли мы сказать, что понимание читателя приостанавливается, дереализуется, становится потенциальным точно так же, как сам мир преображается поэзией? Если это правда, мы должны сказать, что воображение – это та часть нас самих, которая реагирует на текст как на Поэзию, и только она может воспринимать откровение уже не как неприемлемую претензию, а как ненасильственный призыв.

(Ricoeur, 1977, с. 37)

Для «Танцующей в темноте» важна не только духовная жизнь Сельмы, но и то, что фильм делает на глубоко человеческом уровне: разоблачает наших кумиров, наши культурные формы идолопоклонства, наши несправедливые структуры и наглую ложь, которую мы, американцы, представляем и которую считаем частью американской культуры: что мы великодушны к другим народам (или были когда-то), что наша символическая статуя Свободы гостеприимна ко всем (но самом деле только к тем, кто приехал с правильными документами) и что наш народ ставит жизнь превыше всего (но на самом деле держится за смертную казнь). Реальная жизнь имеет значение, как имела она значение для Сельмы. По этой причине и был снят фильм. В городе Сельмы, штат Алабама, жизнь не имела значение. Однако Бог есть Бог в этом беспорядочном мире, где нам была дана власть создавать жизни и структуры, а также свобода выбора, будь то во благо или во зло.

В дополнение к важнейшим вопросам правосудия, их сопутствующей проблемой является радушие, гостеприимство, затронутое в следующем фильме фон Триера «Догвилль». Искреннее радушие к Другому предшествует системам правосудия – это самый базовый, изначальный уровень восприятия Другого, невзирая на все различия. Как пишет Левинас, проявить его – значит радикально смириться, увидев в лице Другого след Бога (Urbano, 2012, с. 50). К. С. Льюис красноречиво говорит о таком виде подлинного гостеприимства, к которому должны стремиться не только соседи, но и сообщества, нации и союзы наций:

Груз, или тяжесть, или бремя славы моего ближнего должны ежедневно ложиться на мою спину, груз настолько тяжелый, что только смирение может помочь нести его.

Спины гордецов будут им сломлены. Это весьма непросто – жить в обществе потенциальных богов и богинь и помнить, что самый скучный и неинтересный человек, с которым вы разговариваете, однажды может оказаться существом, сильно искушающим вас поклоняться ему, или, напротив, воплощающим в себе такой ужас и разврат, с коими можно встретиться лишь в кошмарном сне. Каждый день мы так или иначе помогаем друг другу двигаться в одном из этих направлений. Именно в свете этих ошеломляющих возможностей, именно с благоговением и осмотрительностью должны мы вести все наши отношения друг с другом, всю дружбу, всю любовь, все игры, всю политику. Обычных людей не существует. Вы никогда не разговаривали с простым смертным.

(Lewis, C.S. 2001, с. 45–46)

Сельма молчит, и это выглядит удручающе. Она напоминает овцу, которую ведут на бойню, поскольку отказывается говорить о несправедливости, совершенной по отношению к ней. Аналогичное молчание с самого начала встречается у Иезекииля, и оно совершенно противоположно тому, что ожидается от пророка. В первом же символическом действии он связывает себя в собственном доме по велению Бога (Иез 3:24–25). Его странное поведение возбуждает любопытство людей. Он не только связан, но и лишен дара речи. Центральная роль пророка заключается не только в том, чтобы говорить от имени Яхве, но и ходатайствовать от лица народа. В отличие от других пророков, Иезекииль говорит лишь от имени Бога. Иезекииль не может изрекать ничего, кроме своих устных пророчеств до тех пор, пока Иерусалим не падет (Иез 3:26–27, 24:25–27, 33:21–22). Вот что говорит Яхве, когда дает Иезекиилю указания о его самом трагическом символическом действии:

Сын человеческий! Вот, Я возьму у тебя язвою утеху очей твоих; но ты не сетуй и не плачь, и слезы да не выступают у тебя; вздыхай в безмолвии, плача по умершим не совершай; но обвязывай себя повязкою и обувай ноги твои в обувь твою, и бороды́ не закрывай, и хлеба от чужих не ешь.

(Книга Пророка Иезекииля 24:15–17)

И жена Иезекииля умирает.

Люди совершенно сбиты с толку, потрясенные его молчанием и поведением. Почему Яхве был так жесток, что лишил жизни жену Иезекииля, «утеху его очей»? И почему он отказался соблюдать все правила траура? Позже он раскрывает послание символического действия: Яхве собирается разрушить утеху их очей – храм. Их сыновья и дочери, все еще находящиеся в Иерусалиме, будут убиты мечом. Но они должны вести себя, как Иезекииль, когда это произойдет. Он знамение для них. Вся пророческая карьера Иезекииля является примером молчания, рожденного послушанием тому, что мы не можем увидеть глазами. Почти слепая Сельма видит мир поразительных красок, танцев и песен, которые другим не дано увидеть, и Иезекиилю явлено самое фантастическое видение из всех пророков в его первом видении, «животных и славу Господа»:

И вид этих животных был как вид горящих углей, как вид лампад… и сияние от огня и молния исходила из огня… И смотрел я на животных, и вот, на земле подле этих животных по одному колесу перед четырьмя лицами их. Вид колес и устроение их –