Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

Venture предлагалась не просто регулярная колонка, но и полная свобода. Я мог писать о чем хочу и как хочу – главное, укладываться в сроки. Именно этого я и искал, а поскольку я не боялся сорвать дедлайн, я сразу ухватился за такую возможность.

Я тут же написал эссе для седьмого, январского Venture 1958 года. Еще три вышли в восьмом, девятом и десятом номерах, но на десятом журнал прекратил существование. Мои дни колумниста закончились так быстро (а ведь я только вошел во вкус), что я даже разозлился.

Как бы там ни было, 12 августа 1958 года я обедал с Бобом Миллсом. Он только что стал новым редактором F&SF и предложил перенести мою колонку туда – в издание, очевидно, куда более стабильное, чем Venture.

Я был на седьмом небе от счастья. Я уже окончательно решил, что больше не буду писать фантастику, но совсем уходить из жанра не хотелось. С колонкой в F&SF я бы появлялся каждый месяц в одном из главных научно-фантастических журналов и оставался бы на виду у публики.

Я, конечно, согласился, потому что все условия оставались прежними. Полная свобода, главное – укладываться в сроки.

И я, и журнал сдержали свое слово. Первая колонка появилась в ноябрьском F&SF 1958 года и с тех пор вплоть до сегодняшнего дня, почти тридцать два года спустя, я ни разу не опоздал к сроку и не пропустил ни одного номера, несмотря на все превратности судьбы. Сдержали слово и Боб Миллс и все последующие редакторы. Они ни разу не предлагали тему, ни разу не отклоняли статью и каждый раз прилежно присылали мне финальную верстку, чтобы все вышло так, как я хочу.

Я так и не потерял вкус к статьям в F&SF – они остаются моей самой любимой работой (несмотря на то что и платят за них меньше всего). Хотя я уже написал 375 статей, около 4 тысяч слов в каждой (всего 1,5 миллиона слов), у меня не иссякают ни идеи, ни желание.

Более того, статьи сослужили для меня добрую службу, как я и рассчитывал. Сохранили мое имя на глазах у любителей фантастики и сильнее всего прочего гарантировали, что я не вылечу из большой тройки. (Правда, даже этот двадцатилетний пробел не остался совсем без фантастики, что я объясню в свое время.)

Мы с Бобом Миллсом всегда поддерживали теплые отношения. В статьях я часто называл его «Любезным Редактором». Вообще-то он и фанатам запомнился именно под этим прозвищем. Когда в 1962 году он ушел, уступив место Авраму Дэвидсону, тот чуть ли не первым же делом сообщил мне, что не хочет, чтобы его называли «Любезным Редактором».

Мог бы и не переживать. Аврам – перворазрядный писатель, но как человек ужасно вздорный, я бы в жизни не назвал его «любезным».

Боб около двадцати лет проработал литературным агентом, а в середине 1980-х ушел на пенсию и переехал в Калифорнию. Там он довольно неожиданно скончался в 1986-м в возрасте шестидесяти шести лет.

84. Джанет

На протяжении всех 1950-х, полных побед в фантастике и провалов в медицинской школе, я еще вел и личную жизнь. Дети росли, а мы с Гертрудой старели – и всё больше не выносили друг друга.

Вряд ли браки портятся в одночасье. Это не как упасть с обрыва. Просто раздражение множится, противоречия становятся неразрешимыми, прощение дается все с большим трудом и меньшей искренностью. И вот приходит день, когда ты уже качаешь головой, понимая, что брак зашел в тупик.

Не знаю, когда это случилось со мной – наверное, около 1956-го, после четырнадцати лет совместной жизни. Гертруда уже заговаривала о разводе, но тут о нем всерьез задумался я. Это казалось невозможным – в моей семье не было разводов. Мать и отец прожили вместе пятьдесят лет. Временами им было тяжело, но никто и слова не говорил о разводе. Это казалось чем-то невероятным и немыслимым.

Меня бы мысль о разводе привела в ужас, даже если бы речь шла только об одной Гертруде, но ведь у нас еще были Дэвид и Робин. Даже если бы я заставил себя развестись с Гертрудой, не мог же я бросить двух маленьких детей из-за личного несчастья. Поэтому я вздохнул и твердо решил держаться, пока не вырастут дети – а там, кто знает, и дела могли пойти на поправку.

Несчастье оставило меня в уязвимом эмоциональном состоянии и заложило основу для удачной встречи с Джанет Опал Джеппсон.

Наше знакомство произошло в 1956-м, а я об этом даже не знал. У Джанет есть младший брат Джон, учившийся в школе медицины Бостонского университета – он числился на последнем курсе биохимии, где я преподавал. Он был фанатом фантастики и обратил в истинную веру и свою сестру. Он же рассказал ей обо мне и о том, какой я замечательный лектор и эксцентричный малый. Это пробудило ее любопытство.

В 1956 году Всемирную конвенцию проводили в Нью-Йорке, и Джанет (она родилась 6 августа 1926 года и ей как раз исполнилось тридцать) приходила на некоторые встречи, среди прочего планируя найти меня и получить автограф на книгу. К сожалению, я тогда страдал от почечных колик.

Начались они в 1948 году. Долго не продлились, я все списал на внезапное несварение и думать о них забыл. В 1950-м боль вернулась с новой силой – меня даже госпитализировали и держали на морфине (единственный раз в моей жизни). С 1950-го по 1969-й я пережил как минимум пару десятков приступов, и даже самый слабый был крайне мучительным. Потом они закончились по причинам, до которых я дойду позже.

Но в 1956-м приступ был ужасный. Я изо всех сил старался выполнять свой долг и подписывал книги для очереди, но сидел с устрашающе хмурой миной (вообще-то выражением умеренной боли), поэтому не был, как обычно, бодр и обаятелен.

Подошла Джанет со «Вторым основанием», я спросил ее имя.

– Джанет Джеппсон, – сказала она.

– И чем вы занимаетесь? – спросил я, подписывая книгу, просто чтобы поддержать разговор.

– Я психиатр, – сказала она.

– Хорошо, – ответил я машинально, закончив. – Нам надо вместе поработать на кушетке.

Я на нее даже не взглянул, и не сомневайтесь – в тот момент, с моими камнями в почках, я и не мечтал о супружеской измене.

Много лет спустя Джанет мне сказала, что ушла с мыслью: «Что ж, может, писатель он и хороший, но тот еще тип».

«Типами» Джанет