Ледяное сердце эриды. За гранью - Цитианка

после собственной смерти, да еще с эридой под боком и с… — она бросает быстрый взгляд на Адариса, задерживаясь на нем, и хмурится, — этим вот в придачу.

Каин поднимает на нее взгляд, и я сразу чувствую, как меняется воздух за столом, потому что в нем снова появляется та жесткость, которую пес и этот дом ненадолго с него сняли.

— Мне нужно оставить здесь Селину. На время.

Агнес щурится так резко, что в уголках глаз собираются морщины.

— Нет, мальчик мой, вот это ты сейчас даже не начал объяснять, — произносит она настойчиво. — «Оставить здесь Селину», «на время», — это не разговор, это ты мне кинул голые кости и думаешь, что я ими сыта буду. Куда ты собрался, говори по-человечески.

— Я буду в Долкаре. Больше тут нечего объяснять.

Агнес смотрит на него еще несколько долгих секунд, видно, что ей очень хочется заставить его сказать больше, но все же она тяжело выдыхает, трет пальцами висок и качает головой уже не сердито, а устало, словно понимает, что прямо сейчас большего все равно не добьется.

— Ладно, — выдыхает она. — Не нравится мне это, совсем не нравится, но я не слепая и вижу, что спорить с тобой сейчас все равно что пытаться сдвинуть печь. Оставишь ее здесь, раз уж решил. Но не думай, что я на этом успокоилась. Мы к этому разговору еще вернемся.

— Адарис тоже останется здесь, — добавляет Каин, так что ложка в руке Агнес замирает. Она медленно переводит взгляд на Адариса, потом обратно на Каина, и на ее лице на несколько секунд появляется то самое выражение человека, который уже не уверен, смеяться ему или просто лечь лицом в стол и полежать так до весны.

— Ну конечно, — произносит она, откладывая ложку и откидываясь на спинку стула. — А почему бы и нет. Я ведь, видимо, именно для этого и дожила до своих лет, чтобы под старость внезапно обзавестись молчаливой эридой, от которой у меня собака едва не поседела окончательно, и вот этим… — она делает в сторону Адариса неопределенный жест ладонью. — Этим слишком красивым и слишком подозрительным мужчиной с лицом человека, который либо вырос во дворце, либо сжег его собственными руками.

Адарис очень медленно поднимает бровь, словно услышал о себе не оскорбление, а любопытную характеристику, которую теперь внутренне примеряет.

— Должен признать, — произносит он спокойно, — описание вышло удивительно щадящим.

— Ты помолчи пока, я еще не договорила, — отзывается Агнес, даже не глядя на него. — Я, между прочим, гостей не гоняю, я женщина мирная. Но ты мне вот что скажи, Каин, как мне все это объяснять людям? У нас с девочками заведено собираться на чай, на карты, на пироги, и не смотри на меня так, это дело важное. И завтра как раз такой день. Они придут, все трое. И что мне, по-твоему, им говорить?

Она поворачивается ко мне.

— Что она мне какая-нибудь дальняя родня с севера? Что у них там у всех такие глаза и волосы? Да они меня на смех поднимут раньше, чем я чай по чашкам разолью.

Потом она резко переводит взгляд на Адариса и всплескивает рукой.

— А про этого что прикажешь рассказывать? Что это мой постоялец? Или сказать, что он скорбный вдовец, потерявший вкус к жизни и по ошибке забредший ко мне вместо монастыря?

Я все-таки не выдерживаю и опускаю голову, пряча улыбку в паре от кружки. Напротив Адарис кладет ложку на стол, очень аккуратно промокает губы салфеткой и поворачивается к Агнес с невозможным спокойствием.

— Вдовец звучит оскорбительно уныло. Я бы предпочел хотя бы изгнанного аристократа с трагическим прошлым.

— Нет уж, — сразу отвечает Агнес. — У тебя это самое трагическое прошлое на лице и без моих слов написано, еще мне не хватало вслух подтверждать это перед женщинами, у которых потом языки неделю чесаться будут.

Каин, до этого молча слушавший весь этот поток, наконец закрывает глаза на секунду, уже жалея, что завел этот разговор именно за столом.

— Завтра к тебе никто не придет, — произносит он строго.

Агнес тут же поворачивается к нему.

— Это еще почему?

— Потому что ты отменишь встречу.

Она смотрит на него в упор несколько секунд, потом качает головой уже с материнским возмущением.

— Конечно. Конечно, я отменю. А если кто спросит почему, что мне ответить? «Простите, девочки, у меня тут в доме слишком много красивых тайн на один угол»?

— Можете сказать, что больны, — предлагаю я.

Агнес тут же цокает языком.

— Нет уж, благодарю, — отрезает она, поправляя край шали на плече. — Только этого мне и не хватало, чтобы люди решили, что и ко мне Воронья хворь в окно постучалась. Потом весь Долкар мой дом десятой дорогой обходить станет, и ни одна живая душа до весны на порог не сунется.

— Воронья хворь, здесь в Долкаре? — переспрашивает Каин.

— А ты не знаешь? — спрашивает она, нахмурившись, и в голосе у нее проступает уже не бытовое ворчание, а настоящее беспокойство. — После войны эта дрянь полезла, сперва в Кайоре, потом по деревням, а теперь и до нас докатилась.

Она тяжело выдыхает, потирая ладонью шею.

— Как раз пару дней назад Навира говорила, что наш портной слег, за одну ночь человека скрутило. А до того Марси мне шепнула, что троих уже за город увезли, потому что здесь хоронить побоялись. Народ от этой хвори теперь шарахается хуже, чем от разбойников. И после этого ты мне предлагаешь сказать соседкам, что я больна? Нет уж, милая, я пока еще с ума не выжила.

Каин ничего не отвечает, только медленно поворачивает голову ко мне, и этот взгляд я узнаю слишком хорошо, потому что в нем за одно мгновение успевает промелькнуть пересчет, сомнение и холодное раздражение на самого себя. Он уже мысленно передвигает меня отсюда дальше, в другое место, еще дальше от людей, от любой угрозы, которую не предусмотрел вовремя.

— Человеческие болезни не касаются эридов, — произношу я спокойно, прежде чем он успевает возразить.

Каин продолжает внимательно смотреть на меня, ища на моем лице хоть малейшее сомнение.

— Ты уверена?

— Да, — отвечаю без колебаний. — Наши тела устроены иначе. Мы не болеем вашими хворями, Каин.

Агнес