Большая игра - Питер Хопкирк

лично убедиться, смогут ли люди и животные продержаться еще месяц — минимальное время, за которое они смогли бы достичь ближайшей из обитаемых частей Хивинского ханства. По единодушному мнению командиров колонн, во избежание катастрофы не могло быть и речи о дальнейшем движении вперед. Из всего того, что увидел сам, Перовский сделал сходный вывод.

Для всех русских участников похода, а для генерала в особенности, настал миг горького разочарования и унижения. В силу нелепого стечения обстоятельств для похода на Хиву выбрали наихудшую зиму, какую только могли припомнить степняки. Выступи русские хоть немногим ранее, они смогли бы избежать лютой стужи и благополучно добраться до богатых и плодородных оазисов Хивы. В этом случае они не только увидели бы врага, но и заставили бы его вступить в сражение. Но 1 февраля 1840 года генерал Перовский отдал приказ измученным и сильно поредевшим колоннам повернуть обратно и двигаться на Оренбург. На то, чтобы забраться так далеко, пришлось потратить большую часть из намеченных трех месяцев похода, и казалось вполне возможным, что обратный путь потребует не меньших усилий. Стараясь ободрить подчиненных, Перовский сказал им: «Товарищи! Почти три месяца кряду боролись мы с неимоверными трудностями, одолевая препятствия, которые встречаем в необычайно жестокую зиму от буранов и непроходимых, небывалых здесь снегов… Невзирая на все перенесенные труды… как ни больно отказаться на сей раз от ожидавшей нас победы, должно возвратиться к своим пределам». Генерал заверил, что победа лишь откладывается и что «в другой раз будем счастливее»[77].

Впрочем, ближайшей задачей Перовского было вывести войска с наименьшими потерями в живой силе (и не потерять окончательно лицо). Уже второй раз за последние сто с лишним лет военный поход русских на Хиву заканчивался поражением и унижением. В официальном отчете сказано: «Сочли предпочтительным уступить непреодолимым природным трудностям и немедленно отступить, не давая противникам России повода ликовать по случаю мнимой победы». В ходе отступления трудности оказались не менее суровыми и опасными, чем при движении вперед. В дополнение к снежным сугробам и буранам, нехватке еды и болезням о печальном положении экспедиции напоминали наводившие ужас остатки верблюжьих скелетов, наполовину объеденные волками и лисами. Издалека чуя трупный запах, стаи волков нападали на колонны, когда те останавливались на ночлег.

В сомнительных попытках остановить опустошительное действие цинги Перовский пытался, вопреки обстоятельствам, добывать свежее мясо, — он полагал, что основной причиной цинги является именно отсутствие такого мяса наряду с отсутствием свежих овощей. К сожалению, не было ничего удивительного, что, «несмотря на предупредительные меры, — как говорится в отчете, — цинга не отступала и даже нарастала». Причина заключалась в ослабленном здоровье людей и в отвратительном состоянии их тел и одежды. Однако с наступлением марта все же случилось долгожданное, пусть незначительное, улучшение погоды, которое, увы, обернулось новой опасностью — снежной слепотой. Многим солдатам, чьи глаза были ослаблены отсутствием витаминов, сделалось совсем плохо от слепящего весеннего солнца и от яркой белизны снегов. Даже импровизированные солнечные «очки», сплетенные из конского волоса, лишь незначительно облегчали боль, которую усиливал едкий дым от сырых веток, шедших на топливо.

Весь март и апрель люди и верблюды продолжали путь, и к тому времени, когда последняя из колонн в мае с трудом добралась до Оренбурга, почти через семь месяцев после самоуверенного выхода, стали очевидными истинные размеры катастрофы. Из 5200 солдат и офицеров, вышедших в сторону Хивы, без единого выстрела и без всяких потерь у хивинцев погибли более 1000 человек. Живыми вернулись менее 1500 верблюдов из 10 000 животных, сопровождавших войско в начале похода. Никого из русских рабов не освободили, туркестанские разбойники остались безнаказанными, а хан, которого хотели свергнуть, продолжал прочно восседать на троне. При этом за Оксом британцы на глазах всего мира как по учебнику провели схожую по смыслу операцию. Это не могло не раздражать русских, у которых свежо было в памяти поражение под Гератом, где англичане снова сумели всех переиграть в Большой игре. Более того, ни для кого не было секретом, что кампания России против черкесов и Шамиля в Дагестане далека от успешного исхода.

Вряд ли нужно уточнять, что антироссийская пресса в Великобритании и на Европейском континенте при этой тройной неудаче русских принялась довольно потирать руки. Со своей стороны санкт-петербургские газеты, стараясь оправдать хивинскую авантюру, укоряли иностранную прессу за русофобскую позицию и обвиняли издателей в лицемерии. Русские утверждали, что британцы с куда меньшими основаниями оккупировали всю Индию, большую часть Бирмы, мыс Доброй Надежды, Гибралтар, Мальту, а теперь и Афганистан, тогда как французы присвоили весь Алжир под сомнительным предлогом, будто тамошний мусульманский правитель оскорбил их консула[78]. «Вина алжирского бея, — утверждалось в официальном отчете о походе на Хиву, — поистине незначительна по сравнению с виной хивинских ханов. На протяжении многих лет они испытывали терпение России своим предательством, оскорбительными поступками, грабежами и содержанием тысяч подданных российских в неволе». Что касается неудачного похода, анонимные авторы отчета заявляли: остается надеяться, что эта история покажет всему миру «бессмысленность всяких завоеваний в тех краях, кто бы о них ни мечтал», и раз и навсегда положит конец «ошибочным истолкованиям» российской политики на Востоке.

Конечно, все сказанное не возымело действия, а сама Россия отправила в Хиву новую экспедицию три десятилетия спустя. К тому времени взаимные подозрения и непонимание накопились в изрядном количестве. Лишь немногие в Индии и Великобритании готовы были согласиться с тем, что предпринять опрометчивый поход на Хиву Россию в значительной степени побудила паника, охватившая Санкт-Петербург с вторжением Великобритании в Афганистан. Антироссийская пропаганда набирала ход; британские путешественники, возвращавшиеся из России, единодушно уверяли, что царь Николай грезит о мировом господстве. Роберт Бреммер в своей книге «Путешествия в глубь России», опубликованной в 1839 году, предупреждал, что Николай выжидает подходящего момента для нанесения удара. «Почти не подлежит сомнению, что он сделает это, едва в Польше станет безопасно, черкесы покорятся, а внутренние раздоры утихнут», — заявлял он. Другой британский гость Томас Райкс в 1839 году стремился привлечь внимание к угрозе быстро крепнущей военной и морской мощи России и предсказывал, что Великобритания и Россия очень скоро окажутся в состоянии войны.

Разумеется, подобных взглядов придерживались не только в Великобритании. Известный французский наблюдатель маркиз де Кюстин, посетивший Россию в 1838 году, высказывал схожие предчувствия относительно намерений Санкт-Петербурга. В своей книге «Россия в 1839 году», которую кремленологи цитируют по сей день, он предупреждал: «Вы хотите править всей землей, как то бывало встарь, путем завоевания; вы утверждаете, что с оружием в руках покорите