Капкан Бешеного - Мария Зайцева

бывшего, хрипит и валится прямо к нам, на диван.

Я не могу даже моргать, настолько в ужасе.

И только перевожу взгляд с тихо сучащего ногами Конюховского на неподвижно лежащего Ахмеда… На затихающего охранника-убийцу…

И торможу, наконец, на Любе.

Злой, взъерошенной Любе.

Она вынимает руку из своей мягкой тканевой сумочки, пристегнутой ремешком к запястью, встает с дивана, оглядывается. Вздыхает.

— Блядь… Ненавижу импровизации…

Глава 46. Импровизации

У меня в жизни были ситуации, когда появлялось ощущение нереальности происходящего. Как правило, ничего хорошего в эти мгновения не происходило, и мозг просто защищался, чуть отстраняя меня от управления этим миром.

Словно кино смотришь, очень-очень правдоподобное и страшное.

И в то же время уверяешь себя, что в безопасности, что это на экране происходит, а не в реальности.

Очень мне это в свое время помогло.

И сейчас я наблюдаю за деловито исследующей тела Любой с тем же самым ощущением взгляда со стороны.

Реалистично, да.

Но меня не касается.

Люба ловко, со знанием дела, проверяет лежащих людей, я так понимаю, на предмет их статуса: живые или нет.

Что-то незаметно сует себе в декольте.

Ее сумочка, мягкая, невинная, детская практически, привлекает мое внимание. В ней прострелено дно. И, похоже, лежит оружие. Пистолет… Она же из пистолета стреляла?

Явно небольшого и тихого. Выстрелы едва были слышны.

Я сижу, сжавшись, на диване, наблюдаю за ней.

Рядом со мной — мужчина. Он уже не двигается и не хрипит.

Конюховский как-то странно подергивается.

Люба не обращает на это никакого внимания. Встает, отряхивается, поправляет юбочку.

Ловит мой остановившийся взгляд.

И, чуть склонившись, щелкает пальцами у меня перед лицом:

— Прием! Ты как?

Моргаю.

— О, есть реакция! — радуется Люба. — Валим.

— Но… — я не могу двинуться, ощущение, что все мышцы в организме онемели.

— Ой, блядь! — закатывает глаза Люба и тянет меня за руку с дивана, — поднимайся, давай, жертва вечная! Терпеть таких не могу!

Мне становится почему-то невероятно обидно.

И пренебрежение, явно сквозящее в ее тоне, и слова. И вообще, вся ситуация.

Люба, поймав в фокус мои подрагивающие губы, тормозит, шлепает по щеке легко, но чувствительно:

— Эй! А где адекват? Куда подевала? Все, приходи в себя, нам еще отсюда выбираться надо. Живыми. В кровь не наступи.

Это очень ценное предупреждение и своевременное, потому что я вспоминаю, что босая, и тут же принимаюсь смотреть вниз.

И сосредотачиваюсь на том, чтоб переступать по чистому месту.

Мы выходим из кабинета, Люба аккуратно закрывает дверь, мельком осматривает коридор, кивает:

— Туда.

И тащит меня по направлению к главному залу!

Я только моргать и успеваю.

Произошедшее еще в голове толком не уложилось, ноги ватные, в ушах гул нарастает.

Но голос Любы, тихий и собранный, я слышу:

— Выходим, улыбаемся, поняла? Ну-ка, улыбнулась! Нет, блядь! Не сморщилась, а улыбнулась! Я знаю, ты умеешь. Во-о-от… Умница. Если тормознут, моргай и делай вид, что тебе очень хорошо. Ясно? Настолько, что говорить не можешь. Я сама все скажу. Блядь… Не вовремя как все!

Она тащит меня по коридору, но не бежит, просто поддерживает, прижимается интимно, и со стороны это смотрится… Скандально.

Мне, правда, в этот момент глубоко пофиг, как оно смотрится, мне просто хочется отсюда подальше. Или поглубже. На дно. Невероятное искушение, невозможное.

Мир вокруг становится гулким и далеким, словно я уже погрузилась в воду.

И единственный якорь, который удерживает на поверхности, это хрупкая девушка с железной хваткой и жестким голосом.

— Тут поддержки нет, наших никого не пустят, слишком жесткая охрана. И нам надо свалить до того, как найдут Конюха…

— А полицию… — у меня губы словно неживые, как еще удается слова говорить?

— Дура, — шипит Люба раздосадованно, — какая полиция? Кто сюда сунется? Только бешеный долбанавт, которому на все похер. И у которого армия своя есть. Ты таких знаешь?

Знаю.

И от того еще страшнее.

Он, конечно, еще не выяснил, где я… Но если уже выяснил… А если сунется? Опасно же…

— Нет, самим выбираться. У меня поддержки нет. Кто ж знал, блядь? Кто знал?

В ее голосе столько досады, что мне даже не по себе становится. Стыдно. Я явно какие-то планы ее нарушила. Какие? Кто она?

Очень своевременные вопросы…

Задать их не успеваю, мы вываливаемся в полный народа зал.

Люба мертво держит меня, хихикает глупо, шепчет мне в ухо, прижимаясь всем телом:

— Улыбайся, блядь…

И я старательно улыбаюсь.

— А что это вы здесь делаете, совсем одни? — тормозит нас какой-то мужик, его игривый тон совсем не совпадает с настороженным выражением глаз, — а где ваш папочка, девочки?

— Ой, — закатывает глаза Люба, — там какие-то дядьки суровые к нему пришли, они нас выгнали, разговоры, переговоры… Сказали через полчаса приходить. Да, Ир?

Я ничего не говорю. Все равно не смогу.

Но старательно улыбаюсь.

— Вот как? — хмурится мужик, — ничего не говорили…

— Да там что-то внезапное у них, — вздыхает Люба, — злые были.

Мужик смотрит на нее, внимательно так, но Люба таращит глазки. Глупые-глупые.

Он переводит подозрительный взгляд на меня.

Я моргаю.

И улыбаюсь.

Интересно, губы треснули уже, или нет?

— Ладно… Идите, девочки, посидите у бара. Вас проводят.

— Ой, да ладно, мы сами… — легкомысленно машет лапкой Люба.

— Нет. Мне специальное указание дали. Насчет нее.

И на меня кивает.

— А чего такое? — таращится на меня Люба, — мне котик ничего не говорил…

И обиженно кривит губки.

— Это тебя не касается, — отрубает мужик, — а ты, — он теперь на меня смотрит, — в бар. И не вздумай свалить. Все равно не выйдет. Насчет тебя особые указания.

Он уходит, а Люба, грязно выматерившись, что с ее кукляшной внешностью крайне диссонирует, буксирует меня к бару, поглядывая по сторонам.

— Принесло тебя… — шипит она, — как теперь вытаскивать?

— Но… Я не хотела… — разлепляются неожиданно мои губы.

— Не хотела, — передразнивает она меня злобно, — вас, совестливых идиотов, надо на цепь сажать! Чтоб работать не мешали!

— Машина во дворе, — беру я себя в руки наконец-то, — нам только дойти… Выпустят…

— Уй, дура, — вздыхает Люба, и теперь в голосе ее жалость, — ты не слышала этого урода? Тебя не выпустят. Подставилась ты. Конюх, похоже, сразу, как тебя увидел, предупредил хозяев.

Не хочу такую реальность… Опять все повторяется? Опять?

В прошлый раз мне Конюховский то же самое говорил! Что меня не выпустят!

— Ч-черт… — скалится злобно Люба, подхватывает с бара стопку, одним махом пьет, — три человека тут… Я всех не возьму.

Я не понимаю, о чем она, оглядываюсь. Тут явно