Зов лисы - Валерий Сергеевич Горшков

гений видел во мне не дочь, а помеху, которую нужно не успокоить, а просто выключить…

Его взгляд скользнул к ней, но остался таким же безучастным. Теперь он жевал, уставившись по-животному не осознающими себя глазами на Агату.

— Ты забрал мои воспоминания, душу, а с ней — возможность любить и быть любимой, — вслух рассуждала Агата, продолжая кормить его. — Но самое ужасное, что я даже возненавидеть тебя толком за это не смогу, потому что ты забралу меня и ненависть.

Вслед за кашей по его подбородку потянулась струйка вязкой слюны. Агата проследила взглядом за ней.

— Не знаю, что за закон дара такой ты решил использовать, но тебе не кажется, что нельзя дарить то, что тебе не принадлежит? — спросила она. — Залог и расщепление чужой души больше походят на ритуальное увечье или порчу. Но в твоём логичном мире этого не существует, правда? Просто тут отнял, там добавил… Решил перехитрить Калму математикой?

Агата подалась вперёд настолько, что почувствовала на себе его кислое дыхание.

— Ну и как, ты доволен результатом? — шепнула она. — А знаешь, почему это с тобой произошло? Потому что есть и другие законы, как тот, по которому ты привлекаешь Калму, затевая клятвы с душами. Но самое ироничное здесь то, что, отдав меня в объятья Калмы, ты и лишил себя разума. Просто потому, что я тебе доверяла, а Калма забирает всё самое дорогое у обещанной ей души.

Поднявшись, Агата включила горячую воду и начла мыть в ней посуду. Пар застилал ей лицо, руки раскраснелись от жара, но она не отдёргивала их. Пыталась через физическую боль заставить себя почувствовать хоть что-то глубоко внутри. Всё было тщетно. А посуда быстро закончилась.

— Я пойду туда, где вы с мамой всё это начали, — проговорила она, крутя ладонью под струёй кипятка. — Заберу то, что ты отдал, вытащу маму и захлопну эту поганую дыру навечно.

Сзади послышался тихий стон. Отец уронил голову на плечо и теперь глядел на неё исподлобья.

— Ничего со мной не случится, — хмыкнула она. — Хуже, чем ты сделал, точно не станет.

Она пошла к выходу, и в этот момент отец потянулся к ней. Совсем как в прошлый раз, он попытался ухватить её за запястье, но Агата успела отдёрнуть руку. Он предпринял ещё одну попытку, и тогда она толкнула его в колено.

Чиркнув по стене, коляска откатилась до самой шторы, где звякнула рамой о чугунную батарею.

Не в силах ничего произнести, отец поднял дрожащую руку и начал тереть подушечками пальцев между большим и указательным. По его щекам текли слёзы. Агата его поняла. Она взглянула на крест-метку, которая осталась у неё на руке, судя по всему, после ритуала расщепления.

— Не трать силы на извинения, я их не приму, а толку от них нет, — отмахнулась она. — Всё, ушла, прощаться не буду. Тётя Наташа заглянет через час, я её предупредила.

С этими словами Агата вышла в коридор, где уже стоял приготовленный рюкзак со всем необходимым. Отец продолжал стонать, отчаянно силясь что-то выговорить, но она даже не попыталась разобрать слова и отсекла его мычание хлопком двери.

Матвей ждал у пирса, как обычно внимательно вглядываясь в дымящуюся туманом водную гладь. У него с собой не было ничего — ни сумки, ни фонаря. Он давно привык ходить по лесу, ориентируясь на внутренние ощущения.

А вот Агата всё прихватила, но тоже не стала доставать из рюкзака — не видела в этом необходимости. Достаточно было просто идти вслед за течением реки Туони, несущейся прямиком в разлом между мирами.

Лежали в рюкзаке и вещи, которые просил обязательно принести Матвей. Набор выглядел странно, но в контексте открывающихся новостей, уже прошедших событий и самоубийственных планов удивляться чему-либо давно следовало перестать.

— Я взяла воск с горелкой и прочее, — сказала Агата.

— А диктофон? — проверил старик.

— Тоже. Будем что-то записывать?

— Он чтобы поговорить с Хийси, — просто ответил Матвей, будто это могло что-то объяснить.

— Камень-сердце леса, которое вы ищете, зачем он ему?

— Сочащаяся из разлома Калма отравляет и лес, и самого Хийси, — ответил Матвей. — Метсэн сюдянкиви поможет им восстановиться и отпустить Метсэнвяки.

— Кто они?

— Ты видела их раньше, — заверил Матвей. — И сегодня ещё увидишь.

Они продолжали шагать в тёмном, словно ночью, лесу. Мох влажными губками обнимал подошвы. Где-то вдали не останавливалась трель козодоя, и её отзвуки отскакивали от деревьев, преумножая друг друга.

Влекущий вперёд поток казался чистым. В нём не возникало ощущений случайно угодивших в Туони живых.

Агата вдыхала полной грудью хвойный воздух, пытаясь понять — действительно ли он такой же приятный для людей, как для неё? Что вообще означало быть человеком? Чем это отличалось от её существования кроме более глубоких эмоциональных переживаний и более чёткой памяти?

Но сильнее всего её беспокоила неизвестность. Она не знала, что произойдёт при слиянии с потерянными сущностями — частями себя. Мог ли у неё остаться её собственный разум, или же он обречён подчиниться воле — луонто — и раствориться в самости — итсе? Воплощение в настоящего человека могло обернуться для неё небытием.

О том, что она ненастоящая, свидетельствовал и её путь в Туонелу. Ей не требовались никакие двойные огни для перехода — достаточно было просто нырнуть в разлом. Об этом тиетяйя говорил ещё в первую их встречу, однако тогда Агата воспринимала его слова как бессмыслицу.

— Вот мы уже почти и на месте, — сказал Матвей.

Он указал на одну из лисьих нор, в которых лежали пропавшие подростки. Агата поняла, что отверстия располагались друг относительно друга словно вершины лучей пятиконечной звезды.

— В этих норах я нашла ребят, — рассказала Агата. — Почувствовала, когда даже собака не могла.

— Это потому, что ты тень — сразу и часть того мира, и часть этого, — пояснил старик. — Только это не норы, а вентиляция удалённых подземных помещений военной части, и спасать пацанов ты пришла уже поздно.

— Почему?

— Холмы вокруг полны телами заблудившихся, и ни один не очнулся. Лес забирает их, обращая в Метсэнвяки — лесной народ, служителей Хийси. Не важно, здесь они бы лежали или будут в больнице — они уже лесовьи стражники.

Матвей резво взобрался на небольшой холм и указал вперёд.

— Вон она, восточная