Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

Ностальгия Лоры была вполне понятна. Группа оказалась очень важна и для меня: в течение многих лет это было главным событием и моей недели. Мы встречались каждый четверг вечером в студии, которая была построена на втором этаже, среди ветвей нескольких больших дубов. Там было тепло, светло и всегда немного пыльно. Я чувствовал необычайно глубокую связь со всеми участниками этой группы. И подозреваю, что это было отчасти потому, что все мы были профессионалами со схожими интересами, а отчасти из‐за того, что группа существовала так долго. Мы собирались много лет, время от времени кто‐то уходил, устроившись на работу где‐то еще или просто продолжая жить своей жизнью, а на освободившиеся места приходили новые коллеги.

Те первые годы в Стэнфорде были удивительными. Это время казалось насыщенным радостью новизны и открытий. Я приехал как раз в тот момент, когда в Стэнфорде создавали новое отделение психиатрии. Дэвид Гамбург, заведующий кафедрой, пригласил группу молодых профессоров и дал каждому конкретные задания – возглавить студенческую службу здравоохранения, возглавить программу стационарного лечения, возглавить амбулаторную работу с пациентами. По счастливой случайности я был единственным, кого никуда не назначили. Когда я спросил, куда меня определят, доктор Гамбург сказал, что он читал мои статьи и что моя работа – продолжать думать, исследовать и писать. Какая восхитительная привилегия! И вот я начал вести терапевтические группы, облекая лучшее из их функционирования в форму концептуальных идей и экспериментируя с различными нюансами терапии. Я также потратил много времени на изучение других направлений в своей области, в том числе той творческой и новаторской работы, которая велась неподалеку, в Институте психических исследований, где разрабатывали радикально новые подходы к семейной терапии. Это было насыщенное, пьянящее время для психиатра, которому было поручено исследовать и развивать эту область!

Группа, которую я вспомнил благодаря Лоре, была одним из тех захватывающих исследований. Я почувствовал некоторое огорчение из‐за того, что забыл об этом времени. Теперь, когда я понял, что это за группа, ни один из ее членов не всплывал в моем сознании, хотя я знал, что это были одни из самых глубоких взаимоотношений в моей жизни. Это была затруднительная ситуация. Мое эго тоже встрепенулось: я не хотел, чтобы Лора знала, в каком унизительном положении находится когда‐то уважаемый лидер. И все же я жаждал услышать больше, получить доступ к ее воспоминаниям, которые могли бы восполнить мои собственные.

«Расскажите мне какие‐нибудь новости об участниках группы», – осторожно рискнул я.

«Хорошо. В прошлом году я была на свадьбе Глории. Она казалась очень счастливой».

Глория. Глория? Нет, ничего.

«А что другие?» – спросил я.

«Есть и плохие новости. Пол недавно умер от рака. И Берта тоже, около десяти лет назад».

«Ох, да», – сказал я. В моей голове всплыло лицо Берты – круглое, с кривой усмешкой. Она была очаровательной женщиной. Я навещал ее пару раз в доме престарелых, прежде чем она умерла. Мало‐помалу в мыслях начали всплывать и другие лица людей, которые так много рассказывали о себе мне и друг другу.

«Вы что‐нибудь слышали о Джерри?» – спросил я, радуясь, что вспомнил имя человека с внушительной бородой, который долгое время был участником группы.

«Совсем ничего, и давно, – ответила она. – Но знаете что? Иногда мне кажется, что я слышу его смех. Как будто я все еще ношу в себе частичку каждого из нас».

Какое‐то время я сидел с этой мыслью. В моем сознании промелькнули лица, в основном без имен, но такие желанные. Меня захлестнули теплые чувства. Я жаждал большего, но также знал, что нужно сосредоточить свое внимание на переживаниях Лоры.

«Скажите, как вы думаете, почему наша группа была такой значимой?»

«Много причин! Я думаю, мы чувствовали себя чем‐то вроде семьи. Может, и не всегда любящей, но определенно важной. Мы действительно слушали друг друга. Мы действительно учились. И каким‐то образом, Ирв, вам удавалось удерживать безопасную для нас среду, даже когда мы делились друг с другом трудными вещами. Вещами, за которые, возможно, нам было стыдно или из‐за которых стало больно».

«Это замечательно. Мы все вместе проделали очень хорошую работу».

В конце нашего часа Лора поблагодарила меня и вручила чек на четыреста долларов. Взяв его в руки, я замер. Мне было крайне неудобно принимать от нее столько денег.

«Подождите, Лора», – сказал я. Подумав немного, я вернул ей чек и предложил оплатить половину гонорара. Она с радостью разорвала его и выписала другой.

Однажды, когда Лора прочтет эту историю, я уверен, она поймет, почему я не смог принять от нее всю сумму. Это была хорошая работа: показать ей смерть дорогой подруги в иной перспективе и облегчить глодавшее чувство вины. Но она дала мне не меньше, вернув в ту группу и в то время моей жизни. Тогда я был полон энергии и энтузиазма, и мне необычайно повезло оказаться в Северной Калифорнии в благоприятный для этой сферы науки момент, когда люди с неподдельным любопытством стали вдруг стремиться к самопознанию и самосознанию. Во всем присутствовало ощущение открытости, новых возможностей, и мы вдохновенно отдавались своей деятельности, работая с пациентами, экспериментируя с новыми концепциями и методиками, и, сидя в этой залитой солнцем пыльной студии, были готовы слушать друг друга, настраиваться на проблемы и эмоции друг друга, делиться собой.

Глава 18

День рождения Джуди Стейнберг

Марта, тридцатидевятилетний психотерапевт из Австралии, казалось, чувствовала себя на удивление комфортно с собственной личностью. В начале нашего сеанса она рассказала мне, что ведет успешную психотерапевтическую практику и что у нее теплые, близкие отношения с матерью и двумя братьями. После того, как мы проговорили около двадцати минут, я начал испытывать недоумение. Прошла почти половина нашего сеанса, а я все еще понятия не имел, почему она попросила о нем. Казалось, в мире Марты все шло хорошо.

Я прищурился и стал внимательнее слушать, когда она рассказывала мне, что только что закончила двухлетний курс терапии у терапевта‐психоаналитика, который показался ей полезным. Я ждал, что Марта наконец обратится к проблемным областям своей жизни, но она не подавала никаких признаков печали или огорчения, если не считать краткого упоминания о разводе родителей и исчезновении отца из ее жизни, когда ей было четыре года.

Пока я в который раз задавался вопросом, зачем Марта связалась со мной, она казалась вполне довольной и продолжала болтать в течение целого, довольно дорогого, часа. Я подумал, что мне следует приложить больше усилий и направить нашу сессию в более глубокое русло, но она была профессиональным психотерапевтом и, безусловно, знала,