Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

лежал в больнице. Но не мог же я всех разочаровать, поэтому под вечер тихонько улизнул. Джанет толкала мое кресло-каталку, а еще к нам присоединился мой преданный терапевт – доктор Пол Р. Эссерман. Прием прошел очень хорошо, хотя встречать гостей и выступать с речью мне пришлось в коляске. Потом я проскочил обратно в больницу, теша себя надеждой, что моего отсутствия не заметят.

Куда там! На следующее утро об этом с юмором написали в The New York Times, так что про меня знали все. Меня отчитали медсестры. Позвонил и отчихвостил меня Лестер дель Рей, потому что я якобы рисковал жизнью. Когда я позвонил по делу в Лос-Анджелес, молодая девушка начала беседу словами: «Ах вы негодник…»

Через три дня состоялось шестидесятилетие ASF, и я планировал выступить там, но в этот раз сбегать не осмелился, так что пришлось все пропустить. О чем до сих пор очень жалею. Ощущение, будто я предал Джона Кэмпбелла.

Меня часто спрашивают, почему я столько лет оставался в Doubleday. Похоже, считается, что как только писатель становится знаменитым и популярным, он должен привередливо относиться к издателям, устраивать аукционы и идти к тому, кто больше предложит. Таким образом можно становиться все богаче и богаче, но я так не могу. В Doubleday со мной хорошо обходились, а я ни при каких обстоятельствах не отплачу злом за добро. Всю жизнь благодарность и преданность были для меня фетишем, и я ни разу не пожалел, что потерял потенциальные доходы. Лучше упустить выгоду, чем чувствовать себя неблагодарным.

Мне говорят: «Ну конечно, они хорошо с тобой обходились, Айзек. А как иначе, раз ты приносишь им такую прибыль?»

Те, кто так говорит, ничего не понимают. Приходится объяснять, что когда я предложил свой первый текст и еще никто в Doubleday не знал, будет ли он успешен и напишу ли я еще, со мной уже обходились хорошо.

Проводником счастья стал мой первый редактор в Doubleday – Уолтер Брэдбери (все зовут его «Брэд»). Он был человеком среднего возраста, чуточку пухлым и (на мой взгляд) весьма напоминал британского актера Лео Генна. Он отличался добротой и мягкостью, излучал отцовскую, но не снисходительную ауру, которая меня успокаивала в самые тревожные мгновения. Он ненавязчиво давал творческие советы, помогал вычитать мои первые гранки, всегда был готов поговорить по телефону – даже когда я однажды позвонил ему домой из-за какого-то треволнения, а у него болел ребенок. Он все равно общался со мной по-доброму и не торопил. Это третий человек после Кэмпбелла и Доусона, который помог мне в карьере – причем, видимо, по одной только доброте душевной.

Но чтобы у вас сложилось о нем самое верное впечатление, придется поведать одну историю. В другом издательстве мне предложили аванс в две тысячи долларов за права на издание в мягкой обложке одного из моих первых романов – «Космические течения» («The Currents of Space», Doubleday, 1952). Я пришел в восторг, потому что для меня в те времена эта сумма казалась чудовищно огромной. Я сказал, что сейчас права принадлежат Doubleday, но пообещал уладить с ними вопрос.

Затем я позвонил с новостями Брэдбери, и, когда на другом конце провода повисло молчание, у меня замерло сердце.

– Я сделал что-то не так? – спросил я.

– Ну, в Bantam только что предложили три тысячи, – сказал Брэд. Я промолчал, а он мягко спросил – Ты им уже пообещал, Айзек?

– Ну, я сказал, что права принадлежат Doubleday, но да, пообещал.

– В таком случае берем две тысячи.

– Doubleday необязательно терять из-за меня деньги, Брэд, – сказал я. – Ваша половина от трех тысяч – полторы. Вычти полторы из этих двух. Мне хватит и оставшихся пятисот долларов.

– Не говори ерунды, – ответил Брэд. – Поделим пополам.

Другими словами, Брэд (и Doubleday) предпочли остаться без пятисот долларов, лишь бы я не нарушил слово. Может, для них это не такая уж большая сумма, но суть не в том. Для меня мое слово значит все, и из-за уважения Doubleday к моим принципам меня уже ничто не могло с ними разлучить – и не разлучило. (А еще, естественно, я больше ни разу не пробовал вести переговоры самостоятельно, вместо издателя.)

Деньги уже давно потеряли для меня важность. Мне хватает. Мне нужно что-то другое, и самое главное – роскошь писать все, что хочу, так, как хочу, находясь в комфортной уверенности, что это издадут. Благодаря Doubleday такая возможность появилась у меня с самого начала.

Так, когда я притащил огромную рукопись «Творчество Гилберта и Салливана с аннотациями от Азимова» («Asimov’s Annotated Gilbert & Sullivan», Doubleday, 1988), даже не предупредив, что над ней работаю, они ее издали, и слова не сказав. Они не могли ожидать чего-то лучше, чем выйти с книгой в ноль, но все-таки настояли на авансе крупнее, чем, на мой взгляд, заслуживала моя работа. Я так и сказал, но меня не слушали. Мне всегда давали аванс больше положенного, но каким-то образом умудрялись его окупить. (Не хочу быть несправедливым к другим своим издателям. Сейчас уже многие готовы идти мне навстречу, но первыми были Doubleday, причем в крупных масштабах.)

Я человек дружелюбный и дружу со всеми своими редакторами и издателями – просто потому, что иначе не умею. Если только я не болен, не взбешен и не погружен в тревоги (а все это бывает редко), я источаю улыбки, шутки и дружелюбие. И вроде бы поэтому – а еще потому, что я не люблю осложнений и не «бронзовею», – нравлюсь редакторам и издателям, которые относятся ко мне как к другу. Из-за этого тоже трудно покинуть Doubleday – как я потом объясню свой уход друзьям в издательстве?

Честно говоря, мне это нравится. Нравятся дружелюбие и неформальность в деловых отношениях. (Может, так бизнес не ведут, но иначе я не умею.)

Так, однажды я обедал с десятком редакторов из Doubleday, и разговор свернул на произвол писателей. (Соберись за обедом писатели, разговор бы, уверен, свернул на произвол редакторов и издателей, но лично я себе такого враждебного отношения никогда не позволял.) Как бы то ни было, один редактор цинично заявил: «Хороший писатель – это мертвый писатель». Я рассмеялся. Никто за столом как будто и не помнил о моем присутствии. Я так прочно вошел в семью Doubleday, что меня там уже не считали писателем.

Мое отношение к редакторам, конечно, в корне определило то, что моим первым редактором был Джон Кэмпбелл. Он совершенно уникален, но тогда