Обычные люди: 101-й полицейский батальон и «окончательное решение еврейского вопроса» - Кристофер Браунинг

Бабьего Яра до Новой Гвинеи[15], Манилы[16] и Милая[17]. Но если война, и особенно расовая война, была тем контекстом, в котором действовал 101-й резервный полицейский батальон (на чем я, конечно же, буду настаивать), то насколько полно поведение полицейских в Юзефуве и позднее объясняется военным ожесточением? Где проходит граница между различными видами военных преступлений и особенностями психологии людей, их совершающих?

Многие самые известные злодеяния военного времени – Орадур[18] и Мальмеди[19], зверства японцев в Маниле, массовые убийства американцами военнопленных и надругательства над трупами на многих островах Тихого океана, резня в Милае – совершались под воздействием «ярости в бою». Солдаты, привыкшие к насилию, забывшие о ценности человеческой жизни, ожесточенные потерями и обозленные упорством врага, утратившего в их глазах человеческий облик, иногда попросту выходили из себя, а иногда преисполнялись мрачной решимости отомстить при первой же возможности. Но хотя представители командования слишком часто терпели, не замечали или скрыто (а иногда и явно) поощряли такого рода злодеяния, это не было официальной политикой властей{471}. Несмотря на преисполненную ненависти пропаганду каждой воюющей страны и кровожадную риторику многих политических лидеров и боевых командиров, такие зверства по-прежнему считались нарушениями дисциплины и армейской иерархии. Они не были «стандартной практикой».

Зверства другого рода, в которых не было спонтанной боевой ярости и которые полностью выражали официальную политику властей, несомненно являлись «стандартной практикой». Ковровые бомбардировки немецких и японских городов, принуждение к рабскому труду и жестокое обращение с иностранными рабочими в лагерях и на заводах Германии или на строительстве Тайско-Бирманской железной дороги, расстрелы сотен заложников из числа гражданского населения за каждого убитого партизанами немецкого солдата в Югославии и других странах Восточной Европы – все это было не стихийными взрывами ярости или местью со стороны ожесточившихся людей, а методично проводимой государственной политикой.

Зверства и того и другого вида происходят в ожесточающем контексте войны, но те, кто совершает их «из политических соображений», находятся в ином состоянии ума. Действиями таких людей руководит не бешенство, злоба или отчаяние, а холодный расчет. Совершенно ясно, что полицейские 101-го резервного батальона, реализовавшие нацистскую политику уничтожения европейского еврейства, относятся ко второй категории. За исключением некоторого количества самых старших по возрасту, ветеранов Первой мировой войны, и нескольких унтер-офицеров, переведенных в Польшу с территории СССР, полицейские батальона не участвовали в боевых действиях и не встречались лицом к лицу с вооруженным противником. Они ни разу не убивали из мести и не бывали под обстрелом, а тем более не теряли в бою товарищей. Таким образом, ожесточение военного времени не было для полицейских результатом личного опыта, прямо повлиявшим на их поведение в Юзефуве. Однако, начав убивать, они ожесточались все больше. Как и в боевой обстановке, постепенно убийства превращались в рутину, а совершать их с каждым разом становилось все легче. В таком случае приходится признать, что ожесточение было не причиной, а следствием поведения этих людей.

Тем не менее ясно, что контекст войны необходимо учитывать в более широком смысле, а не только как непосредственную причину ожесточения и ярости. Война, борьба между «нашим народом» и «врагом», создает поляризованный мир, в котором «враг» легко превращается в объект и исключается из сферы взаимных человеческих обязательств. Война – самая благоприятная среда для того, чтобы правительство согласилось со «зверствами из политических соображений» и свело к минимуму препятствия на пути к их совершению. Как заметил Джон Дауэр, «расчеловечивание Чужого в огромной мере способствует психологическому отстранению, что делает процесс убийства легким»{472}. Отстранение, а не ярость или ожесточение – вот один из ключей к пониманию действий 101-го резервного полицейского батальона. В этом отстранении война и негативные расовые стереотипы были двумя факторами, которые взаимно усиливали друг друга.

Многие исследователи Холокоста – в частности Рауль Хильберг – особо выделяли бюрократический и административный аспекты процесса истребления{473}. Такой подход высвечивает, насколько современная бюрократия благоприятствует функциональному и психологическому дистанцированию, точно так же, как война и негативные расовые стереотипы способствуют созданию психологической дистанции между убийцей и жертвой. И действительно, многие из виновников Холокоста были так называемыми кабинетными убийцами, чье соучастие в массовом уничтожении людей значительно облегчалось бюрократической сутью их работы. Их функции часто заключались в крохотных шажках в общем процессе убийств, и они совершали их в дежурном порядке, так ни разу и не увидев людей, становившихся жертвами их действий. Разбитая на решение отдельных задач, превращенная в рутину и обезличенная работа бюрократа или компетентного чиновника – шла ли речь о конфискации имущества, расписании поездов, законодательных инициативах, отправке телеграмм или составлении списков – могла выполняться без соприкосновения с реальностью массовых убийств. Полицейские 101-го резервного батальона, разумеется, были лишены подобной роскоши. Они в самом буквальном смысле были пропитаны кровью своих застреленных в упор жертв. Никто не соприкоснулся с реальными массовыми убийствами ближе, чем полицейские в лесу под Юзефувом. Разделение задач и рутинизация, обезличивающий подход – все, что отличает бюрократизированное убийство, – не объясняют поведения полицейских в ходе той акции.

Однако снижение психологического давления, достигаемое за счет разделения труда между убийцами, нельзя назвать незначительным фактором. Да, в ходе расстрелов в Серокомле, Тальчине и Коцке, а также в ходе бесчисленных «охот на евреев» полицейские батальона действовали самостоятельно, но более масштабные акции требовали совместных действий и распределения обязанностей. Полицейские каждый раз обеспечивали оцепление, а многие непосредственно участвовали в изгнании евреев из их домов и конвоировании их к точкам сбора и далее к поездам смерти. Но во время самых массовых расстрелов убийствами занимались приглашенные «специалисты». В Ломазах «хиви» могли бы и сами провести расстрел, если бы не оказались слишком пьяны для того, чтобы довести работу до конца. В Майданеке и Понятове во время операции «Праздник урожая» стрелков предоставила люблинская полиция безопасности. В депортациях в Треблинку имелось дополнительное психологическое преимущество. Здесь убийства не только были возложены на других, но и сам процесс происходил вне поля зрения полицейских, которые зачищали гетто и загоняли евреев в поезда смерти. После откровенного ужаса Юзефува отстраненность полицейских, отсутствие у них ощущения соучастия и ответственности за то, что происходило уже после выполнения ими своих обязанностей, ярко свидетельствуют о том, что разделение обязанностей вело к снижению восприимчивости.

В какой степени, если об этом вообще можно говорить, личный состав 101-го резервного полицейского батальона представлял собой результат специального отбора исполнителей для решения конкретной задачи – реализации «окончательного решения»? Согласно недавнему исследованию, проведенному немецким историком Гансом-Генрихом Вильгельмом, отдел кадров Главного