Обычные люди: 101-й полицейский батальон и «окончательное решение еврейского вопроса» - Кристофер Браунинг

Относительно сексуальных контактов между немецкими полицейскими и польками имеются лишь два намека. Хоффман утверждал, что защитил одного из своих подчиненных, не став докладывать о случае заражения венерическим заболеванием в результате запретной связи с полькой{436}. Другому полицейскому повезло меньше. Он провел год в «штрафном лагере» за нарушение запрета на сексуальные отношения с польскими женщинами{437}. Разумеется, само существование подобного запрета многое говорит о реальных немецко-польских отношениях – то, о чем основная масса свидетелей предпочла умолчать.

Могли ли немецкие полицейские поступать с поляками так же, как они поступали с евреями? Хоть и в гораздо меньшем масштабе, но здесь шел тот же процесс: постепенно немцы черствели и относились к жизням поляков со все большим безразличием. В сентябре 1942 года в Тальчине батальон еще учитывал возможную реакцию на карательные расстрелы большого количества польских граждан. Казнив 78 «бесполезных» поляков, Трапп добрал установленную квоту, расстреляв евреев. По воспоминаниям Бруно Пробста, к январю 1943 года отношение к полякам успело измениться. В Ополе полицейские из 2-го взвода 3-й роты под командованием Хоппнера как раз собирались пойти в кино, когда получили сообщение о том, что в результате нападения поляков был застрелен немецкий полицейский. Хоппнер со своими людьми двинулся в деревню Нездув для проведения карательной акции. Однако по прибытии на место они обнаружили, что жители деревни, за исключением стариков, успели бежать. Уже в ходе акции пришло известие, что немецкий полицейский не убит, а всего лишь ранен, но Хоппнер тем не менее приказал расстрелять всех обнаруженных поляков (от 12 до 15 человек, главным образом женщин), а деревню сжечь. После этого полицейские вернулись в кинотеатр в Ополе{438}.

Свидетельские показания, касающиеся отношения немцев к евреям, изобилуют такими же «умолчаниями». Одна из причин этого лежала в юридической плоскости. По немецким законам, в список критериев, определяющих убийство человека как преступление, входит наличие «преступного умысла», такого как расовая ненависть. Любой полицейский батальона, открыто признавшийся в антисемитизме, серьезно ухудшил бы свое положение; любой заговоривший об антисемитских взглядах других рисковал оказаться в неприятном положении человека, свидетельствующего против бывших товарищей.

Но, кроме того, нежелание касаться темы антисемитизма было частью более общей и распространенной стратегии умолчания в обсуждении феномена национал-социализма и собственной политической позиции полицейских, а также позиции их товарищей в тот период. Признать политическую или идеологическую подоплеку своего поведения, допустить, что морально извращенный мир национал-социализма – столь далекий от политической культуры и стандартов 1960-х – казался им в то время совершенно нормальным, было бы равнозначно признанию в том, что сами они были политическими и моральными импотентами и приспособленцами. Это была такая правда, которую многие просто не хотели или не могли принять.

Капитан Хоффман, который в 16 лет вступил в нацистский Союз студентов, в 18 – в гитлерюгенд, а в 19 – в партию и в СС, совершенно типичным образом отрицал наличие политической и идеологической подоплеки. «Мое вступление в мае 1933 года в ряды СС объясняется тем, что в то время это было сугубо оборонительное формирование. Никакие особые идеологические убеждения не были причиной моего вступления в эту организацию»{439}. Гораздо более честным, хотя и не лишенным увиливания оказалось объяснение лейтенанта Друккера – единственного подсудимого, который всерьез попытался разобраться с проблемой своего прошлого мироощущения.

Я получил национал-социалистическую идеологическую подготовку в штурмовых отрядах, и пропаганда того времени также оказала на меня определенное влияние. Я был командиром взвода морских штурмовиков, и поскольку в то время командирам взводов было желательно состоять в партии, я вступил в нее незадолго до начала войны. Под влиянием эпохи мое отношение к евреям было отмечено некоторой брезгливостью. Но я не могу сказать, что я как-то по-особенному ненавидел их, – в любом случае сейчас я полагаю, что у меня было именно такое отношение{440}.

В нескольких случаях, когда полицейские в своих показаниях упоминали о жестокости и антисемитизме других, речь обычно шла о высказываниях рядовых в адрес отдельных офицеров. Например, свидетели с некоторой неохотой признавали, что Гнаде был садистом и пьяницей, а также нацистом и антисемитом «по убеждениям». В нескольких показаниях негативные комментарии высказывались в отношении двоих гауптвахмистров. Рудольф Грунд, занявший место Бухмана, когда того освободили от участия в акциях против евреев, получил прозвище «ядовитый гном», так как свой низкий рост он компенсировал тем, что постоянно орал на подчиненных. Его характеризовали как «особенно грубого и громогласного», «настоящего проныру» и «стодесятипроцентного нациста», проявлявшего «непомерное служебное рвение»{441}. Генриха Бекемайера описывали как «весьма неприятного человека», который постоянно с гордостью носил нацистские знаки отличия. Его не любили подчиненные и особенно боялись поляки и евреи, по отношению к которым он был «жесток и беспощаден». Один из его людей рассказывал, как в окрестностях деревни Ломазы Бекемайер заставил группу евреев ползти через лужу и при этом петь. Когда один старик в изнеможении упал и протянул к Бекемайеру руки, умоляя о пощаде, гауптвахмистр выстрелил ему в рот. Генрих Бекемайер, заключает тот же свидетель, был «грязным псом»{442}. Однако осуждение даже не пользовавшихся популярностью командиров, не говоря уже о своих товарищах, было со стороны полицейских крайне редким.

Диапазон взглядов по отношению к евреям проявляется в менее прямых и менее осмотрительных высказываниях во время допросов. Например, когда полицейских спрашивали, как они могли отличить поляка от еврея за городской чертой, некоторые из них указывали на одежду, прическу и внешний вид в целом. Некоторые же употребляли слова, которые по-прежнему отражали нацистские стереотипы 25-летней давности: евреи были «грязными», «неопрятными» и «не такими чистыми», как поляки{443}. В замечаниях других полицейских отражался иной настрой, заставлявший видеть в евреях страдающих человеческих существ: они были одеты в лохмотья и полумертвы от голода{444}.

Такая же двойственность заметна в рассказах о поведении евреев на местах расстрелов. Некоторые подчеркивали их пассивность, иногда даже в самооправдательном тоне, который, казалось, подталкивал к мысли о том, что евреи были соучастниками своей собственной гибели. Не было никакого сопротивления, ни одной попытки к бегству. Евреи соглашались со своей участью; они чуть ли не сами ложились под пули, не ожидая, пока им прикажут{445}. В других описаниях, напротив, отмечалось чувство собственного достоинства жертв: самообладание евреев было «поразительным» и «невероятным»{446}.

Редкие упоминания отношений сексуального характера между немцами и еврейками рисуют картину не запретной любви или хотя бы мимолетного сексуального удовлетворения,