Субботние беседы. Истории о людях, которые делают жизнь интереснее - Майя Гельфанд

быть хорошим. Любому человеку важно знать, что он хороший.

– Но дети ведь бывают жестокими.

– Но внутри они все равно добрые. Дети ведь бессмертны. Они не понимают, что такое смерть.

– А взрослые? Вы сталкивались с жестокостью со стороны взрослых?

– Нет. Я думаю, нянечки вели себя с нами так же, как и в жизни. К нам относились с той же степенью жестокости, как и к другим. Они так жили.

– А чего вам больше всего не хватало?

– Общения, безопасности, надежды на будущее и перспектив.

– А мамы?

– А я не знал, что это такое.

– Ну вы знали, что такая вещь существует?

– Знал, конечно. Потому что почти у всех детей были мамы. Мама приезжает, только видит своего ребенка и начинает плакать. Но иметь папу это было, конечно, круче. Папа приезжает, напивается и идет выяснять отношения с начальством.

– А вам хотелось, чтобы у вас были мама с папой?

– Хотелось. Особенно хотелось, чтобы забрали домой. Но нет, так нет.

После родов Аурора Гальего уехала в Прагу и много лет проработала на Радио Свободы. Вышла замуж, родила дочь. Она не знала о том, что ее сын, которому она даже не дала имени, скитается по советским детским домам для детей-инвалидов.

– А что это за история о том, как вам подрезали сухожилия на ногах?

– Очень просто. До этого я мог ходить на четвереньках. А потом мне не просто подрезали сухожилия, а мясницким ножом перерезали все, что может быть перерезано. Потом ноги расставили на метр в ширину и загипсовали на два года. Это был ад.

– А зачем это сделали?

– Ноги прямые – значит, может ходить. Кстати, здесь, в Израиле, семейный врач мне как-то сказала: «А можно я посмотрю?». Она подняла мою ногу, посмотрела: «Я читала об этом. Но я не верила, что такое возможно».

– Вы хотите сказать, что врачи не понимали, что такое ДЦП?

– Ну вы наивная такая, Маечка. Я не знаю, как вам еще объяснить очевидные вещи. Им приказали. Пленум ЦК постановил, что на ребенка нужно «обратить внимание». Вот они и обратили.

– И не нашли ничего лучшего, чем сделать вот это.

– Это были передовые технологии, по тем временам. Это к вопросу о бесплатной медицине. Кстати, руки они хотели тоже подрезать, чтобы прямые были. Но хирург, после того как перерезала мне сухожилия, сказала: «Я готова положить на стол партбилет, но я его больше резать не буду». За что ей большое спасибо. Я, кстати, и сейчас могу ползать. Но уже только с помощью рук. Полезная штука, между прочим. Знаете, в Америке были две категории рабов. Одних покупали поштучно, они стоили от трехсот до восьмисот баксов. А других покупали на вес. И это было большое искусство, отобрать тех, кто выживет. Вот я из тех, кто на вес. За меня бы никто триста долларов не дал. Но я выжил. Спасибо генетике.

– Повезло-таки с дедушкой.

– Нет, это, как раз, со стороны папы. У меня же прадедушка негр.

– Так вы как Пушкин.

– Ты такая умная.

– А вы когда-нибудь думали, почему вам выпало столько бед и несчастий?

– Понимаешь, Майя. А мне же повезло. Вот здоровый человек, он что? Встал, пошел на завод, отработал, вернулся, поругался с женой, воспитал трех детей. А потом не успел обернуться – и уже на кладбище. И тут я. Радуюсь жизни. Помогаю людям. Даю интервью. Лекции читаю. Это же радость. Это жизнь.

В детдоме для детей-инвалидов все знали, что жизнь заканчивается в пятнадцать лет. Воспитанников просто отправляют в дом для престарелых и инвалидов, откуда нет выхода. Там они еще какое-то время живут, а потом их переводят на третий этаж. Третий этаж – это смерть. Потому что там умирают безнадежные. Те, кому никто не дают лекарства от боли. Те, кому не меняют постельное белье. Те, за кого некому заступиться. Неходячие. Доходяги.

– Но мне повезло, меня отправили в хороший дом престарелых. Мертвых заложников не бывает.

– То есть вы знали, что вас нарочно не угробят.

– Вы не читали мои книги. Книжку надо было лучше читать. Такая маленькая книжка, но там все так плотно утрамбовано. Я понимаю, что это сложно. Но ничего, еще раз прочитаете.

– Непременно.

– Понимаете, у нянечек наметанный взгляд. Они понимают, кто доходяга, а кто нет. Если человек внутри сломался, то это все, конец. Вот, загляните в мои глаза. Что вы там видите?

– Злость.

– Да что вы! Я добрый человек. Но я выучил одно простое правило: полагаться нужно только на себя. Ни на советскую власть, ни на случай. Только на себя.

– А за счет чего вы выжили?

– Я очень люблю Джека Лондона. У него есть такое выражение «большой кусок закваски». Выживает тот, у кого большой кусок закваски.

– А как пережить беспомощность? Когда вы зависите от всех вокруг. Вы научились с этим справляться?

– Это страшно. Но и это преодолевается. Если ты эмпатичный, то ты сможешь понять, что человеку нужно в данный момент.

– А что вы могли предложить злой нянечке?

– Читайте вторую книгу. Там все написано.

– А как вам удалось из этого дома престарелых сбежать?

– А очень просто. Я женился.

– Как, не выходя из дома престарелых, вы смогли жениться?

– Так времена изменились. Уже пришел Горбачев к власти. Стали приходить люди, интересоваться мной. В девяностых годах мне было хорошо. Всем было плохо, а мне хорошо. Потому что все вдруг заговорили на нашем детдомовском языке. По понятиям. И я прекрасно понимал, что будет дальше. Поэтому при первой же возможности я уехал.

– И, наконец, встретились с мамой.

– Да.

– И она была больна.

– У нее была четвертая ремиссия рака. Мы решили умирать вместе. Но, в итоге, мы с Ауророй прожили вместе еще восемь лет.

– Как сложились у вас отношения?

– Прекрасно, с первой секунды. Она ведь тоже выросла в детдоме.

– Интересный поворот сюжета. А почему при живых родителях она выросла в детдоме?

– Потому что ее кормить нужно было.

– Вы что, издеваетесь?

– Я издеваюсь? Маечка, вы плохо подготовились. Вы не знаете, кто такие коммунисты.

– Готовилась я хорошо. И про коммунистов тоже знаю. Но сколько же у вашего Игнасио было детей, что он не мог прокормить дочку?

– Да не важно это. Он был коммунист. Точка.

– А почему вы свою мать называете Ауророй?

– А как я должен ее называть, мамой, что ли? Чтобы она дергалась при каждой «маме»? Я же берегу людей, с которыми беседую. Вот, сейчас, я вас берегу. Поймите же, что злоба не работает.

– То есть вы хотите сказать, что все, через что вы прошли, научило вас быть добрым?

– Конечно. Я так воспитался на глупой литературе. На возвышенных мыслях. Кроме того, когда мы встретились с Ауророй, она поняла, что из меня нужно подготовить человека европейски образованного. Она сразу просекла, что я стану мировой знаменитостью, что мне придется отвечать на вопросы BBC и Reuters. Поэтому она взялась за мое воспитание. Она готовила из меня человека мировой интеллектуальной элиты. Я сумел себе выгрызть местечко на пантеоне. Считайте, что вы сейчас беседуете с блестяще образованным французом.

– А в какой момент вы стали французом?

– В тот момент, когда моя книга преодолела французскую цензуру. Поймите, книг об инвалидах написано много. И про детские дома писали немало. А моя книга стала мировым бестселлером. Это просто так не бывает.

– А за счет чего это произошло?

– За счет знаний. Умений. Понимания, как управляется государство, как убивают писателя. Я все это знал, потому что был подготовлен. И поэтому сумел с честью отразить нападки, которым подвергался со стороны прессы, со стороны истеблишмента. Перед вами успешный человек, Майя.

– Это я вижу.

В 2003 году дебютная книга Гонсалеса Гальего «Белое на черном» получила престижную премию «Русский Букер», после чего была переведена