Невеликие великие. Диалоги с соучастниками века - Игорь Викторович Оболенский

закрыл глаза на прошлое и никогда не упрекал. Даже когда они расстались и Осип Максимович женился, человеческие отношения с Лилей не разрывались. Она знала, что он ее всегда поддержит. Она мне даже как-то сказала, как ей ценна была именно его поддержка. Недаром говорила: «Когда застрелился Маяковский, застрелился Маяковский. Когда умер Брик, умерла я».

Лилю любили очень неординарные мужчины – Брик, Маяковский, Примаков. Думаю, она была женщиной холодной. Но у нее срабатывал такой человеческий расчет, не обязательно выгода, когда она выбирала того или иного человека. Не обязательно в постель его заполучить. Но сделать своим, заставить восхищаться. Мне рассказывали ЛЕФовцы, что иногда Лиля высказывалась и они понимали, что она находится на более высоком уровне, нежели они. Лиля была умной. Но ей в ответ говорили: «А ты сиди молча, ты у нас тут никто».

– А родную сестру Лили Эльзу вы видели?

– Да, мы тоже не раз встречались.

Вообще, ведь все началось с Эльзы. Именно она полюбила Маяковского, познакомила с сестрой, и Лиля его забрала. Простила ли Эльза? Думаю, приняла ситуацию.

Я довольно хорошо ее знал. Несколько лет работал экспертом в ЮНЕСКО, жил в Париже. Бывал у нее в гостях. Она была нормальным, земным человеком. А Лиля только казалась своей в доску, сама же была ах как непроста. У Лили всегда что-то свое происходило в голове, только казалось, что она открыто говорит. С Эльзой было проще.

– Мужем Эльзы стал поэт Луи Арагон.

– Не думаю, что она была с ним счастлива. Это ведь она поначалу зарабатывала, жили за ее счет. Но Арагон сделал из Эльзы писательницу. По утрам, проснувшись, прямо в постели он работал, а вслед за ним стала писать и Эльза. Потом Арагона начали печатать в других странах. Через него и Эльзу публиковали. Она получила Гонкуровскую премию.

Думаю, это Лиля сказала Эльзе: держись за Арагона. И Эльза держалась. Все знала об Арагоне, его предпочтениях. У них у каждого была своя жизнь. Хотя они соблюдали правила жизни совместной.

Арагон пережил Эльзу. Я бывал у него во Франции. Это он разрешил публиковать письма Эльзы и Лили. Я понял, что он относился к этому отчасти безразлично: да печатайте! Из писем становится ясно, как сестры были привязаны друг к другу.

Он похоронил Эльзу на даче, на Мельнице[2]. Потом и его там похоронили. Помню большую мраморную плиту на могиле. Я приехал в их дом, когда хозяев уже не было в живых. Арагон все завещал знакомому поэту. Я шел по пустому огромному дому, замечал, как много хороших и важных книг. А никому до этого уже не было дела.

– Вы знали кого-нибудь из поэтического окружения Маяковского?

– Из ЛЕФовцев я встречался с Давидом Бурлюком. Когда он приезжал в СССР в пятидесятых годах, меня посылали к нему в «Националь», чтобы я привез его в институт. Бурлюк меня ткнул носом… Это важно, сейчас расскажу. Я готовил 12-томное собрание сочинений Маяковского, и там напечатаны статьи неподписанные. Тогда было модно анализировать по стилю, по языку. Виктор Владимирович Виноградов выдвинул эту теорию. Я проанализировал те тексты и пришел к выводу, что статьи принадлежат авторству Маяковского. Все были в восторге от моего открытия.

И вот привожу я Бурлюка в институт, ему представляют маякововедов. Доходит очередь до меня: «А это Александр Миронович Ушаков, он проанализировал статью про кафе “Питтореск” и открыл, что она принадлежит перу Маяковского».

Бурлюк выслушал и говорит: «Я вас поздравляю с открытием. Только учтите, что эту статью написал я». Потом сам же меня успокаивал: «Вы не волнуйтесь, просто люди одной литературной группы умеют писать друг под друга».

Я потом из этого сделал текстологическое правило. Иногда нарочно совершают подделку.

Кстати, Лиля на подобные темы говорила совершенно спокойно. Однажды сказала мне: «Александр Миронович, что бы обо мне ни говорили, но я хочу, чтобы вы знали: когда я была с каким-то мужчиной, я не позволяла себе в этом момент быть с кем-то еще».

– Чем она пленяла?

– Внешне Лиля совсем не красавица, у нее была непропорционально большая голова по отношению к туловищу. И это замечалось. Но когда вы начинали с ней разговаривать, она очаровывала. Она любила, не в сексуальном плане, обольщать молодые души. Я, когда первый раз пришел к ним, был никто. Но она меня окружила таким вниманием.

Из молодых поэтов ей нравился Николай Глазков. И он правда талантлив. У него есть потрясающее стихотворение, мы читали его наизусть:

Типично ли для дурака

Употребленье коньяка?

Такой вопрос – вопрос не праздный,

Скажу: дурак бывает разный.

…

Лишь тот, кто выпить не дурак

И не дурак, – тот пьет коньяк.

О нем скажу я под конец,

Что не дурак он, а мудрец!

– Видели ли вы у нее Сергея Параджанова?

– Нет, встречи с ним происходили не на моих глазах, я могу судить по тому, что рассказывали. Говорили, что Лиля была искренне им увлечена, очень заинтересована.

– А что скажете о последней любови Маяковского? Вы знали Веронику Полонскую?

– Конечно. Маяковский всерьез думал о семейной жизни. У него ведь не было своего жилья, за исключением комнаты в коммунальной квартире на Лубянке. Он строил себе квартиру в писательском кооперативе в проезде Художественного театра, сегодня это снова Камергерский переулок.

Вероника Витольдовна была тогда женой актера Михаила Яншина. Маяковский настойчиво требовал, чтобы она развелась. В итоге она развелась. Но это произошло уже после выстрела на Лубянке.

– Как сложилась ее жизнь?

– Полонская вышла замуж за администратора театра Всеволода Мейерхольда, у них родился сын. Вероника назвала его Владимиром.

После того как мужа репрессировали, Полонская стала женой художника Фивейского. Сын Володя уехал в Соединенные Штаты.

Вероника Витольдовна заканчивала свою жизнь в Доме ветеранов сцены на шоссе Энтузиастов. Получала пенсию 60 рублей. Знаменитые друзья пытались заступиться за нее, писали в ЦК партии письма с просьбой повысить ей пенсию. Но ответ был неизменен: нет оснований.

Я к Веронике Витольдовне относился очень хорошо. И не только я. Анна Ахматова думала писать о ней в своих мемуарах, хотела назвать главу «Невинная жертва».

Полонская была очень откровенна в своих воспоминаниях о Маяковском. Признавалась, что забеременела от него. Но большее впечатление на меня произвел ее рассказ о том, как сын со своим классом отправился в музей Маяковского. Дома у них имя поэта не звучало. Володя вернулся из музея и тут же спросил у