Печатница. Генеральский масштаб - Алена Шашкова

набора, можно будет выиграть время. Немного, но в наших условиях каждая выигранная минута на счету.

Я взяла линейку и начала обмерять все отступы и размеры, превращая мой небольшой чертеж в схему.

С полученными зарисовками я перешла к кассам со шрифтами. Сразу отмела французские, декоративные… И вытащила более подходящие строгие. Дотошно сравнивая с образцом, я оставила только те, что подходили под наши бланки.

Провела пальцами по ячейкам, прикинула, хватит ли литер на общую форму. На большую строку шапки — да. На мелочь в графах — с натяжкой, но, вероятнее всего, да. Проблема была не в буквах. Проблема была в линейках.

Длинных ровных линеек было мало, коротких — россыпь, и каждая вторая норовила оказаться либо чуть кривой, либо не той длины. Собирать придется по кускам. А это значит — лишние минуты на каждый проклятый столбец. Хорошо, если не придется идти к кому-то из конкурентов «занимать». И тут я была вовсе не уверена, что с нами поделятся.

Что радовало — бумаги достаточно. Без излишка, почти тютелька в тютельку. То есть для тиража — хорошо, но ошибаться нам нельзя.

Оставалось самое главное: запустить Кениг. А для этого требовалось, чтобы валики уже сейчас были в состоянии «жив». Но прошло только чуть больше суток, этого может быть мало. Плюс в копилку моей излишней самонадеянности.

Я обошла стол и направилась к ящику у теплой печной стены, куда положила валики. И вдруг услышала шорох.

Резко выпрямилась и замерла прислушиваясь. Сердце ушло в пятки, а кончики пальцев похолодели. Шуршание повторилось. Потом что-то глухо стукнуло. Я схватила с верстака деревянный молоток и шагнула туда, откуда доносился звук.

— Кто там?

Тишина.

— Выходи сейчас же! Иначе полицию сейчас позову!

Глупое предупреждение, конечно, но лучше ничего в голову не пришло. Я сделала еще два медленных шага к печи и чуть не подпрыгнула от неожиданности.

Там, поджав под себя ноги, на перевернутом ящике затихарился Петька. В одной руке у него был вчерашний блин, в другой он держал уголек, которым, похоже, рисован на стене.

— Б-барышня! — заикаясь, вскочил он. — Напужали-то как!

— Это я-то тебя напугала? — прошипела я, замечая, что малец краснеет и сжимается от испуга. — Ты что здесь делаешь?

Петька заморгал, сунул блин за спину.

— Я… это… печь поглядеть зашел. Ее ж топить надо.

— На обедню не пошел? — догадалась я.

Он переступил с ноги на ногу.

— Да я… после пойду. Вечером, — он помялся, а потом, глядя куда-то в сторону, признался: — проспал я. Теть Дуня мне уши оборвет.

Я закрыла глаза и медленно выдохнула. Кормилица может, так что ему лучше ей на глаза не попадаться пока. Чтоб она думала, что малец на службе. А кстати…

— Мы с тобой вот что сделаем, — сказала я, откладывая молоток. — Беги в храм, куда Степан с Матвеем ходят. Конца службы дождешься, передай им, что барышня звала в типографию. Дело неотложное есть. На военных работать будем. А Дуне я ничего не скажу.

Петька мигом просиял. Явно решил, что надранных ушей не будет.

— Эт с удовольствием, барыня, все сделаю!

Он засунул остатки блина в рот, надел шапку, и пулей выскочил из типографии.

Я достала валик и провела пальцем по коже. Она уже была значительно мягче, но кое-где все еще чувствовалась мелкая сетка трещин. Хорошей печати можно было не ждать. Я тихо выругалась и убрала валик обратно.

К тому моменту, как пришли Степан с Матвеем, у меня уже от и до были отмеряны все линейки на формах, вырезан шаблон из бумаги и даже набрана общая шапка у ведомостей.

Мужики перекрестились на угол, окинули помещение тяжелыми взглядами и поклонились мне. Едва ли их обрадовала перспектива работать в праздничный день, но спорить они не стали.

Я быстро обрисовала им положение дел и закончила сроками:

— У нас на все это три дня. Сдадим вовремя — типография будет жить, расплатимся с долгами, и вы получите хорошую премию. Сорвем сроки — по миру пойдем все вместе. И не будет тут типографии, будет кабак.

Матвей тяжело вздохнул, а Степан почесал в затылке.

— Барышня, — прогудел он. — Да как же? Пять тыщ? Ручным прессом-то? Да мы издохнем раньше!

Я кивнула. Матвей нахмурил свои густые седые брови.

— Ты прав. Но ручным прессом мы сделаем только пробные оттиски, на которых будем проводить корректуру, — сказала я. — А для тиража у нас есть Кениг.

Мужики испуганно переглянулись, бросив недоверчивые взгляды на станок, сейчас накрытый парусиной. Хорошо хоть не перекрестились, как будто на черта посмотрели.

— Матвей, — я подошла к столу и указала на схемы и уже начатую рамку. — Посмотри, я тут все написала. Надо точь-в-точь. До точки. Понял?

Наборщик серьезно кивнул, склонился над моими записями, а потом перевел взгляд на кассу. Кажется, я заслужила от него уважительного взгляда.

— Степан, готовь бумагу, режь в размер, увлажняй, как положено по технологии, и настраивай большой чугунный пресс под образец. Петька — на тебе чистота, разведение краски и чтобы сквозняков не было. За работу!

Типография ожила. А я позволила себе немного расслабиться и только теперь почувствовала, что корсет, в который меня с утра на совесть затянула Дуня, невообразимо давит на все еще ноющие мышцы спины.

От этого ощущения перед глазами начали плыть цветные пятна, а к горлу подступила тошнота.

— Я вернусь чуть позже — проверю, — сказала я, стараясь не подать вида, что мне нехорошо. — Если быстро выйдет с первым оттиском, пошлите за мной Петьку! С этим до вечерни надо успеть.

Я накинула шаль и вышла на мороз. Почти бегом пересекла двор, взлетела на заднее крыльцо и ввалилась в дом.

Дуня тут же вынырнула из кухни и всплеснула руками:

— Ох, Варвара Федоровна! Бледная-то какая, краше в гроб кладут! Совсем себя заморите.

— Дуня! Развяжи корсет, ради бога, иначе я задохнусь прямо здесь.

Она провела меня в малую гостиную и, расстегнув крючки платья, ловко расслабила завязки корсета. Я жадно вдохнула так, что голова на миг пошла кругом. Переодеться бы. Да поесть.

Но пока я была способна только стоять, опершись руками на спинку стула, и дышать-дышать-дышать. Надеть бы сейчас рабочее платье да заняться вместе с Матвеем набором. Но интуиция…

В передней внезапно раздался резкий, требовательный звон дверного колокольчика. Дуня, коротко охнув,