Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

что он разуверился в своих силах. Он считал, что не способен оправдать ожиданий и довольствовался чем-то другим, меньшим. Он не попал в медицинский и отучился на стоматолога, так что в итоге стал, по словам матери, «доктором стоматологической хирургии». Но собственную практику так и не открыл.

Он заинтересовался юнговской психиатрией и поехал в Швейцарию, но через долгое время вернулся, так и не закончив курс. И так и не женился.

Гертруда была на шесть лет старше Джона (она родилась 16 мая 1917 года), и мать ее обожала до рождения Джона. Но Джон все же мальчик. Гертруда сразу стала гражданкой второго сорта, и это потрясло маленькую девочку до глубины души. Более того, как она мне рассказывала, мать то и дело называла ее некрасивой и требовала, чтобы та не задирала нос. Неудивительно, что у Гертруды была такая низкая самооценка.

Помню, однажды, когда я во время ссоры пожаловался на ее беспричинно депрессивный взгляд на жизнь, она ответила:

– В браке с тобой кто хочешь станет депрессивным.

На что я сказал:

– Но твой брат, Джон, еще депрессивнее, а он на мне не женат. У вас, случаем, нет чего-нибудь еще общего?

Гертруда меня поняла. Наверняка поняла, потому что разозлилась.

Мы с тещей не ладили. Меня она подчинить не смогла. Я этого не допускал. Видимо, мое очевидное сопротивление она считала большим недостатком.

Еще ее волновало, что мой растущий успех оставляет в тени ее любимого сына, которого она всегда называла «сыночек» – как мне кажется, специально, чтобы он чувствовал себя ребенком. Однажды она мне довольно высокомерно заявила:

– Мой сыночек – артист, а не бизнесмен, как ты.

На что я ответил:

– Я профессор колледжа и романист. Это что, не артист?

(Еще какой; записывайте очередной недостаток.)

Деловые советы матери для Генри, которым он безвольно следовал, привели к катастрофе. После Второй мировой он ушел с работы и открыл собственный неудачный бизнес, вскоре разорившись. И все-таки Мэри избегала любой ответственности и во всем винила несчастного и невинного Генри.

Я был единственным в семье, кто с ней спорил и пытался поставить ее на место, – вот и еще один недостаток.

Но надо отдать ей должное. Лучше повара, чем Мэри Блюгерман, я не встречал. За ее жареную фаршированную курицу, за ее лапшевник с печенью, за ее штрудель я бы простил что угодно. Поэтому и Гертруда, многому научившись у матери, тоже хорошо готовила, хоть и не настолько.

39. NAES

Весной 1942 года Роберт Хайнлайн начал вербовать меня со Спрэгом де Кампом на экспериментальную станцию ВМФ в Филадельфии. Я встал перед дилеммой, потому что мог привести одинаково убедительные аргументы как в пользу предложения, так и против.

Веский аргумент против Филадельфии – я никуда не хотел переезжать. Я хотел жить дома. Мне уже шел двадцать третий год, но я до сих пор боялся самостоятельной жизни.

Во-вторых, я все еще хотел защитить докторскую. Не хотел прерывать обучение на неопределенное время, а то и навсегда.

Но аргументы за поездку в Филадельфию выглядели куда убедительнее. Я в любом случае не мог быть уверен, что меня допустят до защиты. Первые месяцы после Перл-Харбора выдались для Штатов тяжелыми, и, хотя Европа и Советский Союз уже собрались с силами и сдерживали немецкую армию, этот рубеж мог стать последним.

Вероятность призыва нависла над многими молодыми американцами, а я бы не рискнул утверждать, будто моя докторская степень важнее военных действий. Если бы я работал на NAES, мои усилия приносили бы непосредственную пользу нашей стороне, а я знал, что сумею больше сделать в качестве довольно способного химика, чем пехотинца-паникера, и, возможно, правительство со мной бы согласилось.

Еще один аргумент за Филадельфию – это была, как ни крути, работа. Я хотел жениться на Гертруде, но как мне ее обеспечивать? Я накопил на счету 400 долларов, и это казалось приличным стартовым капиталом, но нужна была работа, приносящая стабильный доход. Хайнлайн предлагал 2600 долларов в год. Этого бы хватило.

В итоге победило мое желание жениться. Я переехал в Филадельфию 13 мая 1942 года и умудрился около десяти недель прожить самостоятельно (на выходных возвращаясь в Нью-Йорк к Гертруде). После свадьбы я провел медовый месяц длиной в неделю в Эллебен-Эйкрс, что в горах Катскилл.

Там я продемонстрировал Гертруде свой уровень интеллекта, когда вызвался поучаствовать в викторине и гарантировал ей, что выиграю. Она села на балконе одна, чтобы избежать стыда из-за моего проигрыша, но я, конечно же, выиграл. И заработал на курорте много врагов, потому что, когда вставал отвечать на вопросы – очень нервничая, что опозорю Гертруду, – мою нервозность принимали за глупость и все смеялись. (А над другими не смеялись.) Когда я выиграл, все, кажется, решили, что я не имел права так глупо выглядеть и вводить их в заблуждение.

После медового месяца я увез невесту в Филадельфию, где мы сняли квартиру (а потом – квартиру получше) чуть больше чем за сорок долларов в месяц. Я обнаружил, что жить вдали от Нью-Йорка не так уж плохо, ведь с Гертрудой я все равно чувствовал себя как дома. К сожалению, она мои чувства не разделяла. Квартирка была тесная, без кондиционера (в те времена кондиционеров не было почти ни у кого) или даже сквозной вентиляции, а лето стояло филадельфийское – жаркое и сырое. Пока я работал в проветриваемой лаборатории, Гертруде приходилось сидеть одной в духоте. Все это ужасно ей не нравилось, тем более что она скучала по матери и дому.

Каждую неделю мы уезжали в пятницу вечером в Нью-Йорк. Я возвращался вечером воскресенья, а она оставалась до среды, пока мать всячески хлопотала над ней дома, чтобы в Филадельфии она почувствовала себя еще несчастнее. И каждую неделю я думал, что она не вернется, но она всегда приезжала. И все равно я просто никак не мог сделать ее счастливой, отчего иногда впадал в отчаяние.

Я проработал на NAES три с третью года с 1942-го по 1945-й. Надеюсь, я принес пользу армии; мне говорили, что да.

Благодаря работе меня не призвали, и я не мог не заметить, что в лаборатории с лихвой хватало молодых парней того же возраста (и в куда лучшей физической форме), которые вроде бы ничуть не огорчались из-за того, что избежали призыва. Я, ни на минуту не забывавшей о своей трусости, вечно метался между нежеланием идти в армию и стыдом из-за того, что не иду.