Обретая суперсилу. Как я поверил, что всё возможно. Автобиография - Дж. Майкл Стражински

заговорить об очках снова и снова, но отец отказывался слушать меня, а потом и вовсе запретил про это говорить. Мне не хотелось, чтобы он снова впал в ярость, и поэтому я больше не вспоминал про очки, пока не оказался у тетки.

– Отец водил тебя к глазному врачу? – спросила меня тетка, когда я рассказал ей про случай в автобусе.

В ответ я отрицательно покачал головой.

– А он вообще когда-нибудь водил тебя к глазному врачу?

Ответ отрицательный.

– Тогда откуда ему знать, нужны тебе очки или нет?

Когда я рассказал ей о реакции отца на мои слова, она в ярости сжала зубы. Тетя ничего не сказала, но в тот момент я прочитал ее мысли: «Вот же сволочь!»

– Пойдем, – сказала она, и отвела меня к своему офтальмологу.

– У Джозефа невероятно сильная близорукость, – сказал врач после обследования, – но при соблюдении всех рекомендаций мы сможем исправить его зрение где-то в границах 20/20.

Отец пришел в ярость, когда тетка рассказала ему о диагнозе.

– Никакие чертовы очки ему не нужны! Он притворяется! Он хочет привлечь к себе внимание! Он хочет очки, потому что у тебя есть очки, вот и все!

– Ну тогда сам возьми и отведи его к врачу! – закричала тетка. – Сам все увидишь! Я плачý.

Гордость не позволила отцу отказаться, и мы пошли к местному офтальмологу в Матаване. И перед осмотром и после отец о чем-то тихо поговорил с врачом, чтобы я не услышал. Когда офтальмолог вызвал меня снова, то выглядел очень грустным и озабоченным. Он сказал, что мои глаза были в ужасном состоянии и что через год, а может и раньше, я ослепну. Он выписал мне очки, которые позволят мне прожить это время, но предупредил, что я должен готовиться к самому худшему.

Мне показалось, что в сердце мне воткнули нож. Я не мог спать, не мог сосредоточиться на уроках или на чтении, да вообще ни на чем. Я лежал в кровати и плакал, потом заставлял себя прекратить, потому что у меня был иррациональный страх того, что слезы могут еще сильнее ухудшить зрение. Собрав всю волю в кулак, я решил бороться со своим страхом и с проблемой, пока еще было время. Я начал считать шаги и ходить по комнатам с закрытыми глазами. Я пытался запомнить, что и где лежит, и начал учить шрифт Брайля, который взял в школьной библиотеке. Через некоторое время я понял, что смогу жить и ориентироваться там, где мы жили в то время. Но что будет, если мы переедем? Как я смогу выжить, будучи слепым, на новом месте?

КОГДА ОФТАЛЬМОЛОГ ВЫЗВАЛ МЕНЯ СНОВА, ТО ВЫГЛЯДЕЛ ОЧЕНЬ ГРУСТНЫМ И ОЗАБОЧЕННЫМ. ОН СКАЗАЛ, ЧТО МОИ ГЛАЗА БЫЛИ В УЖАСНОМ СОСТОЯНИИ И ЧТО ЧЕРЕЗ ГОД, А МОЖЕТ И РАНЬШЕ, Я ОСЛЕПНУ.

Я продолжал тренировки целых два месяца, и тут меня заметил отец. Он увидел, как я шел через холл и считал шаги, чтобы понять, какое расстояние я прохожу с каждым шагом, и спросил, какого черта я делаю.

– Готовлюсь, – сказал я ему.

– Готовишься к чему?

Я пояснил.

– Иисусе Христе, – сказал отец, скривившись от омерзения из-за моей якобы глупости. – Да не ослепнешь ты, успокойся.

– Но ведь врач сказал…

– Я не поверил твоей глупой тетке. Вечно она навлекает на нас беды. Поэтому, когда доктор спросил меня, проверяли ли тебе глаза раньше, я сказал, что да, проверяли, делали это каждый год, и все было в порядке.

Да и вообще, это не его собачье дело. Вот он и сказал, что, если за год зрение так ухудшилось, то ты скоро ослепнешь.

Моя челюсть отвисла, и в душé я в ярости закричал оттого, что мне так долго пришлось жить со всем этим ужасом.

– Но почему ты ничего не сказал мне?

Отец подошел к холодильнику, достал пиво и пожал плечами.

– Ты хотел долбаные очки, ты их получил. Так в чем проблема, четырехглазый?

Как только я понял, что мне не придется провести всю свою оставшуюся жизнь в темноте, я решил, что время серьезно взяться за дело и узнать как можно больше о том, как стать писателем. Я прочитал все, что смог найти из научной фантастики, фэнтези, да и другими жанрами не брезговал.

Я наугад выбирал рассказы Сэмюэля Дилэни, Марка Твена и Эдгара По, а затем выписывал предложение за предложением, чтобы лучше понять, какие решения стояли за каждым словом и каждой фразой. Я даже пытался совмещать и перемешивать стили разных авторов, думая, что это поможет мне выработать собственный творческий стиль.

КАК ТОЛЬКО Я ПОНЯЛ, ЧТО МНЕ НЕ ПРИДЕТСЯ ПРОВЕСТИ ВСЮ СВОЮ ОСТАВШУЮСЯ ЖИЗНЬ В ТЕМНОТЕ, Я РЕШИЛ, ЧТО ВРЕМЯ СЕРЬЕЗНО ВЗЯТЬСЯ ЗА ДЕЛО И УЗНАТЬ КАК МОЖНО БОЛЬШЕ О ТОМ, КАК СТАТЬ ПИСАТЕЛЕМ.

Интересно, что получилось бы, если бы Эдгар По написал «Белый Клык» Джека Лондона в стиле «Колоколов»?

«Вой и рычание волков, волков, волков, волков, волков, волков, волков, кусающих, терзающих волков».

Я буквально влюбился в «Сумеречную зону» Рода Серлинга, зачарованный точностью выбираемых им слов, что говорит о высоком мастерстве писателя. К шестидесятым телевизионные антологии уже стали забытой формой искусства, и я боялся, что у меня уже никогда не будет возможности написать что-нибудь для телешоу в духе «Сумеречной зоны».

Когда другие ребята из нашего дома узнали, что я хочу стать писателем, они начали просить меня придумывать страшные истории на темы, которые они сами же мне и предлагали. Я не записал ни одной из этих историй, потому что с моей точки зрения я все еще не был к этому готов. Однако усилия не оказались напрасными, они послужили хорошей тренировкой. Один из ребят даже предложил оплачивать мои услуги сигаретами. Его отец курил без остановки, и в доме всегда было полно сигарет. В возрасте шестнадцати лет парень уже выкуривал по полпачки в день.

– Если хочешь быть крутым, тебе надо начать курить, – сказал он мне.

Я пару раз пытался курить, но мне это не понравилось.

Алкоголь мне тоже не нравился, а еще я сказал своему знакомому, что мой отец – курильщик, и это достаточное для меня основание этого не делать.

Поздно ночью, когда я лежал в постели, эта фраза про сигареты все вертелась у меня в голове, а утром помогла мне принять самое важное решение в жизни.

Я ОТЧАЯННО ХОТЕЛ УБИТЬ СВОЕГО ОТЦА. ИНОГДА ВСЕГО ЛИШЬ МЫСЛЬ О ЕГО УБИЙСТВЕ ПОМОГАЛА МНЕ ВЫЖИТЬ.

Я отчаянно хотел убить своего отца. Иногда всего лишь мысль о его убийстве помогала мне выжить. Я представлял его смерть в духе рассказов Эдгара Аллана По:

я думал о том, что это его сердце похоронено под плитами, как в рассказе «Сердце-обличитель», что это его тело привязано к столу,