Обретая суперсилу. Как я поверил, что всё возможно. Автобиография - Дж. Майкл Стражински

РАСКРЫТЬ ХОТЯ БЫ ОДНУ ИЗ СЕМЕЙНЫХ ТАЙН, А В ОТВЕТ МЕНЯ ТКНУЛИ ЛИЦОМ В СОВСЕМ ДРУГУЮ, О СУЩЕСТВОВАНИИ КОТОРОЙ Я ДАЖЕ И НЕ ПОДОЗРЕВАЛ.

Отец же играл противоположную роль, говоря нам, что ему никогда не хотелось бить нашу мать, что это все ее вина, это она все время совершает ошибки, потому что она тупая. Это он страдает от ее выходок, а ведь он должен работать, чтобы прокормить нас всех, так что это он заслуживает сочувствия и понимания, а не кто-то еще.

Ключом к патологии отца было представление о том, что, если он добьется сочувствия от своих жертв, пусть даже мошенническим путем, то это будет означать его полное прощение за все, что он когда-либо совершал.

В этом случае сочувствие равнялось искуплению, оно стирало все, не оставляя места ни для чувства вины, ни для самоанализа.

Я не мог доверять ни ему, ни ей.

Глава 11

Делегированное отцеубийство

В то лето нас вышвырнули из дома за неуплату, и мы переехали в многоквартирный дом на противоположной окраине Матавана. (Когда мы переезжали с места на место в пределах небольшого городка, отец, во избежание неприятностей с домовладельцами, всегда говорил, что мы только что приехали, и называл адрес Софии в качестве последнего места жительства.)

Мы распаковывали вещи, когда отец позвал меня к себе в комнату. Я увидел его держащим немецкий военный китель, который он заботливо хранил в шкафу.

– Надень это, – сказал он.

Я сказал, что что-то мне не хочется это делать.

– Да не укусит он тебя. Просто надень его, делов-то!

Я натянул китель на себя. Мне было уже четырнадцать лет, и китель был как раз моего размера, столько же было и отцу, когда он его носил. Отец внимательно посмотрел на меня, а потом достал фуражку и надел мне на голову. Потертая кожаная полоска царапала лоб.

Я инстинктивно отпрянул назад, когда он стал натягивать повязку со свастикой на рукав, и тут же получил подзатыльник.

– Да не шевелись ты, твою мать!

Он поправил повязку, чтобы свастика была хорошо видна.

– А теперь подними руку, вот так, – сказал он и поднял руку в нацистском приветствии.

– А зачем? – спросил я.

– Хочу посмотреть, как это выглядит, нет, хочу увидеть, как я выглядел.

Я отказался и снова получил подзатыльник.

– А ну, быстро подними руку!

– Не буду!

Последовал еще один удар.

– А ну, подними! Вот так, как я!

Я твердо решил не делать этого, вне зависимости от того, что последует дальше. Я был уже достаточно взрослым, чтобы понимать, что все это было глубоко неправильно.

Отец ударил меня снова.

– Да кто ты такой? Ты что, типа гомик? – отец думал, что я захочу доказать ему, что никакой я не гомик, и подниму руку, но мне нечего было ему доказывать.

– Подними руку, – угрожающе повторил он, сжимая кулак.

– Нет, – меня столько раз били за всю мою жизнь, что кулак уже не представлял для меня никакой угрозы. – Можешь бить меня сколько угодно, но руку я не подниму.

Изобразив отвращение на лице, он отвернулся.

– Снимай, пока не изгадил такую вещь. Ты не заслуживаешь права носить ее. И смотри, не порви!

Я стянул с себя китель и швырнул его на кровать.

Я повернулся, чтобы выйти, и тут он сказал: «А знаешь что? Я даже не уверен, что прихожусь тебе отцом. Что думаешь об этом, ты, гомик?»

Я молча вышел, а про себя подумал: «Ты не должен был подавать мне такой шикарный повод для надежды, папаша».

Я спускался по лестнице в холл, и тут мне в голову пришла еще одна мысль: если я на пути к тому, чтобы стать Суперменом, то мой папаша определенно был Лексом Лютором.

Никто из нас так никогда еще и не был у зубного врача, и зубы у всех были в очень плохом состоянии и часто болели. У матери они болели особенно часто, но отец отказывался тратить деньги на заботу о ней. В конце концов, устав от ее вечных жалоб, он сказал, что найдет врача, который сможет ей помочь. Позже мы узнали, что этот самый «дантист» потерял свою практику и работал нелегально у себя дома.

Я СПУСКАЛСЯ ПО ЛЕСТНИЦЕ В ХОЛЛ, И ТУТ МНЕ В ГОЛОВУ ПРИШЛА ЕЩЕ ОДНА МЫСЛЬ: ЕСЛИ Я НА ПУТИ К ТОМУ, ЧТОБЫ СТАТЬ СУПЕРМЕНОМ, ТО МОЙ ПАПАША ОПРЕДЕЛЕННО БЫЛ ЛЕКСОМ ЛЮТОРОМ.

Отец познакомился с ним в одном из баров и договорился о «приеме».

Мать тут же согласилась пойти, она надеялась, что ей наконец-то помогут.

Она верила в это даже тогда, когда вырубилась от наркоза.

Очнувшись, мать обнаружила, что ей удалили все зубы, и даже здоровые.

– И чем ты недовольна? – сказал отец. – Я же сказал, что он сделает все, чтобы у тебя больше не было проблем с зубами, вот теперь их и нет.

С тех пор мать все время плакала, когда смотрела на свое отражение в зеркале.

Отец смеялся над тем, как она выглядит и как смешно шепелявит из-за своих опухших, пустых десен: «А ну-ка скажи: „Шесть мышат в камышах шуршат“!» – говорил он ей и смеялся.

Через неделю по почте пришел конверт со вставными челюстями, которые явно не подходили матери по размеру. Она не могла их вставить как надо, и всякий раз, когда она пыталась носить их или жевать ими, по лицу ее катились слезы боли. Отец же продолжал смеяться.

Я перестал упоминать о том, что у меня болят зубы.

Моей самой большой медицинской проблемой была близорукость, о которой я и не подозревал. Все изменилось в тот день, когда я сидел в школьном автобусе рядом с мальчишкой в очках. Он повернул голову, чтобы посмотреть в окно, и я случайно увидел кусочек улицы через линзы его очков. На один только миг улица совершенно преобразилась и приобрела совершенно другие, четкие очертания!

– Можно я посмотрю твои очки? – спросил я, дотронувшись до его плеча.

Парень настороженно посмотрел на меня, словно боялся, что я выброшу очки в окно или начну играть в «а ну отними». Я попросил еще раз, честно глядя ему в глаза, и он снял очки и передал мне.

Когда я нацепил их на нос, то увидел мир так четко, как и представить себе не мог. Листья, ветки деревьев, уличные знаки, лица! Всю свою жизнь я ошибался, когда смотрел на мир без очков. Это не учителя старались держать меня подальше от доски, чтобы освободить место умным ученикам, дело было во мне самом, мне нужны были очки!

Все можно было исправить!

Я вышел из автобуса и побежал скорее домой, мне не терпелось рассказать о своем открытии отцу.

– Фигня, – сказал он. – Ты просто пытаешься привлечь к себе внимание. Никто из моих детей никогда не станет четырехглазым полудурком.

В течение следующих недель я пытался