Уральская Обь - Дмитрий В. Арбузов

предсказуемо, известными категориями, и тогда твоя жизнь будет украшена столь невыразимыми событиями, о которых ты будешь вспоминать долго и долго!.. И мы бежим, ныряем с каменистого берега в завихрённый поток. Какой толк скучно сидеть в палатке и прислушиваться к беспокойному миру за окном, вздрагивая от каждого постороннего звука, когда рядом, в двух шагах от тебя, происходит столько всего… Живому невозможно оставаться безучастным! Не по душе это нам. Мы сами и есть беспокойство.

Вот выглядывает солнце, и мрак мгновенно рассеивается. Только что он бугрился лезвиеподобными контурами, и вдруг чернота начала таять, а вскоре от нее не осталось и следа, даже пятен! Небо умыто, земля обновлена, мы рады солнцу. Только сейчас я замечаю, как много новых растений вокруг, в долине Кокпелы. Валериана, борщевик и множество других, запестревших бусинками воды, составляющих сочное высокотравье. Золотого корня в изобилии – да, теперь я вижу, что мы гораздо южнее.

Мокрые и почему-то счастливые зажигаем большой огонь. Хочется как в детстве бежать по лужам неизвестно куда… Что с нами сделала гроза? С таким чувством, наверное, в недавнем пасторальном прошлом люди встречали весну. Не слякотную, неприятную, серую городскую, а наступающую робкими проталинами, шумными ручьями, краткими звуками, молодыми побегами! Жизнь, неразрывная с природой, представлялась праздничной… И даже в последний путь, как описывает Мельников-Печёрский, провожали с песнями и фанфарами!.. Люди, празднующие Масленицу или Купалу умели радоваться, а сегодняшние радости людей лишены должного колорита и приземлены. И невозможно ни одним законом охарактеризовать то чувство прихода весны!.. Да и надо ли? Разве вздумается это делать здесь, в природе, где всё хочется оставить таким, какое оно уже есть – естественным, без изменений, чтобы можно было просто им восхищаться…

После чая пробую рыбачить, но рыбы нет. Я обвиняю в безрыбье сухой год, но позже выяснилось, что он здесь ни при чём. Постоянная популяция хариуса в верхнем течении Кокпелы вследствие распространившегося браконьерства отсутствует уже порядка десяти лет.

– Эх-х… – горюет Иван.

– Что ж делать? Затянем ремни потуже, – расстраиваюсь и я, не ожидая такого неблагополучного исхода, в некоторой степени рассчитывая на постоянное пополнение наших желудков рыбными запасами. На обед варим не уху, как планировалось, а щи из борщевика, листьев одуванчика, щавеля, лука и горсти макарон, сдобрив все это хозяйство приправой для борща. И всё равно, получилось очень и очень! Во второй половине дня «потянуло», и я отправился вниз по Кокпельскому тракту изучать окрестности. Леса, если не брать во внимание густой ракитник по берегам, попадается мало, всё больше тундра. На обратном пути я не удержался и заглянул на скальный массив неподалёку от лагеря, взобрался на самую ладонь горного камня. Десять метров подъёма, а видок о-го-го! Внизу озерцо, похожее на брошенную серебряную монету, блеснувшую в момент кручения, за ним котловина – сизое и жёлтое марево, вьющиеся, окученные кустарником ручьи, светлыми полосами пересекающиеся в витиеватом узоре, а дальше – чёрные фигурки деревьев, подступающие к мареву армией леса, и синеватые горы в пространственной глубине. По другую сторону шелестит перекатами красавица Кокпела. Вершина массива – это что-то вроде смятого пентагондодекаедра, лежащего на узком основании и обладающего антропоморфными чертами. Рассматривать можно долго.

…Перебираясь через расщелину, поторопился и поскользнулся на осыпи, съехал с клубами пыли к ручью. У жерла ледника, вздыбившегося неровными слоями, черпанул ладонями воды и наконец-то попил. В течение пяти километров тяжёлого подъёма по проплёшинам в кустарнике, застелившем подступы к водоразделу, воды не было, а солнце палило нещадно. Студёная влага мгновенно смыла кровь с рук, пот и пыль с лица. На краю расщелины показался Иван и медленно пополз вниз. Зашумела скалистая осыпь, камни покатились в ручей. Но Иван спускался по склону неторопливо, и поэтому не упал, шум воды нисколько не оглушил его. А я не могу так, как он. Меня увлекает первое же прекрасное мгновение и не дает времени опомниться. Иван приближается, лицо его искажено гримасой усталости, сейчас он рухнет рядом со мной и замрет, выложившийся сполна и до последней капли, а мне уже не терпится идти дальше. Не потому что я отдохнул, совсем нет! Это горы всё тянут и тянут меня к себе, зовут в полёт наслаждаться прелестью красок природы. Но я понимаю товарища, поэтому не «гоню лошадей», а встаю и начинаю просто ходить взад-вперёд ожидая, когда он будет готов.

– Разве ты не устал? – поднимает голову Иван.

– Устал. Но здесь, повыше, замечательный вид, – докладываю я ему уже сверху. – Не беспокойся, отдыхай сколько считаешь нужным. Это мне не сидится на месте.

– Я тоже бы не сидел, но усталость… Она сильнее меня, – и Иван тут же полез под рюкзак. Последний, надо сказать, снова полегчал: сегодня впервые его закинул на плечи с руки.

Самая трудная часть подъема позади. Чем выше, тем положе становится. Цель – вытянутая горка с отметкой 829 метров, украшенная скалами – вертикальными штрихами на небесном фоне – все больше выступает из плоскости неба, пока не становится различимой во всей рельефной красе до укутанного снегом подножья. Слева ласкает глаз утопающий в горной стране мягкий зеленоватый ландшафт долины Игядейегарта. Так и хочется уйти туда, но этого нам как раз делать нельзя. Стараясь не терять высоты, обходим краем эти истоки и устремляемся еще выше. Смело полосующие убогую каменистую почву ручьи, снова утончённые голоса чирков-свистунов, предвечерний звон мошкары – горная тундра встречает обилием кратких звуков, чуждых её преисполненной покоя широте, и я вдруг понимаю, что столь суровым контрастом она слышит, помнит, живет. Зелень и снег, камни и вода, стиснувшие сиреневые лужицы мхи, трепещущие рваными краями ковры пушицы, солнце и холодное дуновение с закинутой в поднебесье высоты – все это здесь и сейчас слилось в одно целое, немыслимое музыкальное очарование, сплоченное единым духом поздней весны. И вот, словно бездонная пропасть приоткрывается долина Тумболовы. Она ярко зелена, окружена многочисленными обрывами и в целом напоминает горы Киргизии. Вздыбленные, будто изрубленные склоны её залиты солнечным светом, исчерчены серебрящейся паутиной потоков. Под ногами уже не болотистые ручьи, а сплошной цветущий ковер из трав. Да это же настоящие альпийские луга! Редкое для Полярного Урала явление.

В долину решаем спускаться не прямо, а левее, по небольшому безымянному притоку, где меньше всего заполненных курумами склонов и скал. На притоке встречается теряющаяся в траве узкая тропа, и мы несколько километров весело шагаем по ней, пока она окончательно не спутывается с грубыми медвежьими стежками и не исчезает в лесу. И вот наступает момент, когда