Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

туману, подобно долгому, извилистому пути, что завороженно прокладывают себе мутные воды реки, дабы слиться с чистой лазурью моря.

Репортер писал допоздна.

Исписанные страницы, слетая с письменного стола, устилали голый паркет. Порой какая-нибудь из них, покружив в воздухе, застревала между рулонами свернутых ковров или попадала под шкаф, четырехугольным идолом стоявший посреди комнаты.

В два часа ночи репортер перешагнул через груды снятых с полок книг, перелез через опрокинутые кресла и добрался до постели.

Утром, на свежую голову, судьба мудрого человека показалась ему столь жизненной и достоверной, что он взял кусок картона, перегнул его пополам, собрал с пола листки и как попало запихнул в самодельную папку, после чего перевязал ее бечевкой и вывел сверху синими чернилами: «Мудрый лесник».

Папка затем была уложена в одно из отделений книжного шкафа.

Было самое время позавтракать и бежать на работу.

Семнадцать лет пролежала в шкафу папка с надписью «Мудрый лесник».

Ах! Где было найти время, чтобы заняться этой долгой, канительной историей?

И все же репортер нет-нет да и возвращался мыслями к своему герою.

Идя по пражской улице или будучи в гостях, слушая скучный отчет секретаря на собрании или джаз в ночном баре, он вдруг ощущал, как в сознании на краткий миг включается — неожиданно и своенравно — некий проектор и показывает то подкрадывающегося лакея Голаня, то — мельком — беседку в гержманицком лесничестве, где полдничали Гедвика с преподавателем латыни паном Кебрлем, рассказывающим случаи из жизни неаполитанских трущоб.

Всего несколько мгновений — и снова на годы долой из памяти.

Егерь недвижимо покоился в пыльном гробу книжного шкафа.

Его дыхания не было слышно.

На то он и брамин.

В начале января 1940 года папка с надписью «Мудрый лесник» стала так деспотически завладевать мыслями репортера, что он принужден был вынуть гроб с останками, сложить заново кости, одеть их плотью, а ее напитать кровью и позволить тем самым этому человеку жить с помощью усердного массажа, производимого клавиатурой пишущей машинки.

Последняя точка!

Репортер испытывал чувство освобождения.

Хорошо, кабы и читатель прошел по сюжету без ущерба для своей души!

За все, что самовольно возникло, разгорелось, что с таким упрямством и своенравием начало жить полнокровной жизнью, шириться и множиться — за все это рассказчик ответственности не несет.

Силе брамина никто противостоять не может.

Репортер расплачивался! Ему пришлось погрузиться в описание истории человека, который никогда не жил на свете, его двух любовей, да еще рассказать обо всем так, чтобы каждый поверил, и это вам не пустячное дело, а мука мученическая, поскольку спектакль убедителен лишь тогда, когда в нем участвуют ваше зрение, слух и осязание.

Читателю не нужны намеки. Он не любит напрягаться. Ему все разжуй и в рот положи; картина чтоб была стройной и умилительной, но притом — все как в жизни, все на положенном месте, по закону земного притяжения, а не вверх тормашками, по прямой линии с четко обозначенными углами, а не вкривь и вкось.

Так возник жизнероман, который назову «мешочным».

Сунешь голову в монашеский, браминский мешок, а назад никак. Разве что удастся мешок разорвать.

Посему, читатель, если ты хочешь последовать моему совету и ничем не смутить свою душу — даже одним глазом в тот мешок заглянуть остерегись! Отложи книгу, иначе откроются тебе скандальные вещи, испачкаешься о человечину, утратишь свои иллюзии насчет браминов, их мудрость предстанет обманчивой, и, прочитав мой рассказ о мудреце, сам ты проницательнее не станешь.

А то был, без сомнения, брамин, ибо втянул же он упирающегося репортера в свою жизнь, сделав его свидетелем неблаговидных, низких и смешных поступков. Да, он был брамином, ибо сместил времена, заставив беднягу газетчика перевоплотиться в самого брамина, в его меланхолика отца и энергичную мать, сопутствовать всем без исключения персонажам, даже отправиться в прошлое, к предкам, что существовали на заре истории.

Герои и события романа в конце концов так перепутались в голове репортера, что если бы вы неожиданно спросили его, о чем тут, собственно, речь, он был бы весьма обескуражен и, тоскливо взглянув на вас, не нашелся бы что ответить. Действие смешалось, и мотивы переплелись. Если вы предложите ему показать под присягой, действительно ли он в начале октября 1918 года видел в Праге некоего мужчину в егерском костюме, он сказал бы с осторожностью, что хотя в самом деле его загипнотизировало какое-то мужское лицо, по виду лицо брамина, однако по всей вероятности лицо это он увидел на фотографии в чьем-то старом семейном альбоме и отождествил с лесником, которого встретил на одной из пражских улиц.

Роману нет дела до личных затруднений автора.

Что написалось, то живет своей подлинной, нелепой либо исполненной значения жизнью, нимало не заботясь о «литературном герое» и читателе. Репортер стал неразлучной тенью пана Ченека Энгельберта и не покидал его даже на миг, за исключением эпизода таинственной смерти свободного рыцаря фон Усляра в Альпах, когда он испытывал неодолимое желание бросить своего лесника и пуститься в новые, гораздо более увлекательные приключения.

Поскольку от Праги до Тврдиц два часа езды на скором поезде и еще полтора часа по узкоколейке, давайте отправимся сначала в этот городок.

Охота пуще неволи!

Позади два часа езды по узкоколейке, в раскачивающихся из стороны в сторону, раскаленных от жары вагонах, влекомых пыхтящим паровозиком, — езды с опозданиями, с куриным кудахтаньем на всех одиннадцати полустанках, как-то: Гержманички, Хотичаны, Потечи, Хлапанов, Павловице, Зеленеч, Мильчице и прочие.

Так вам и надо! И поделом!

Когда по торжественному свистку паровоза мы поняли, что приближаемся к конечной станции, мы пристегнули пряжки, воротнички, надели жилеты, помогли женщинам закинуть за спину рюкзаки, собрали все свои торбы, портфели и бутылки и вышли на станции города Тврдице.

При станции здесь имеется паровозное депо, что достойно упоминания.

По давней репортерской привычке отыскиваем первого информатора о жизни края в лице начальника станции.

Тот сердечно приветствует представившегося по всем правилам гостя — ведь унылая служба на узкоколейке обрыдла до чертиков.

Пан начальник станции Фусек — мужчина плотного телосложения. На его загорелой дружелюбной физиономии читается живая готовность услужить приезжему, а когда ему во время беседы приходится выбегать на перрон, и слепой бы заметил, что черные брюки у него засалены до зеркального блеска.

— Что нового в Праге? Что правительство? Обещают упорядочить зарплату? Я должен рассказать об этом супруге. Приходите к нам отобедать! У нас сегодня мясо с укропной подливкой. Ах, какая жалость! Ну так в следующий раз!

— Да, да, в следующий раз!

Репортер отверг скособоченную, припорошенную пылью коробку автобуса