Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

парадоксом. Альберто, у вас есть какие‐нибудь мысли о том, почему вы держите других на расстоянии?»

«Invasione», – не задумываясь ответил он.

«Что?»

«Invasione. По‐итальянски это означает „вторжение“. Invasione тут же возникло у меня в голове, как только вы спросили, почему я держу других на расстоянии».

Я собирался сказать что‐нибудь ободряющее вроде «Вот теперь мы говорим по существу!», но, похоже, он не нуждался в моих овациях и тут же продолжил:

«А еще aggressione. По‐итальянски это означает „агрессия“».

«Это чрезвычайно важно, Альберто. Пожалуйста, попытайтесь хотя бы пару минут сосредоточиться на aggressione».

«Я… хм‐м. Сейчас у меня не получается в это углубиться, но могу с уверенностью сказать, что это всегда было частью меня».

«Скажите, Альберто, со мной сегодня вы испытывали aggressione?» Я ожидал быстрого «нет», но вместо этого он сидел, обдумывая этот вопрос. Чувствуя, что время поджимает, я слегка подтолкнул его: «Какие ассоциации вызывает в вас aggressione? Aggressione со стороны кого? Aggressione по поводу чего?»

Альберто покачал головой: «Вот тут‐то и проявляется моя проблема. Я уверен, что вы хотите мне помочь, и доверяю вам, но, несмотря на это, чувствую, что у меня возникает потребность защититься, сохранить дистанцию. Это непонятно… туманно. Я не могу правильно выразить это по‐английски. А может, и вообще ни на каком языке».

Он действительно старался, пытался раскрыться. Я думал, что достучался до него, и, как это часто бывает на таких единичных сеансах, начал намекать, что для него идеально было бы рассмотреть продолжение терапии, но он резко оборвал меня:

«Терапия, терапия… Да, конечно, каждую неделю разговаривать с кем‐нибудь о… чем?.. Возможно, о моем детстве. Но, скажите мне, как терапия может помочь? Что я могу почерпнуть из нее, чтобы это изменило invasione и aggressione для меня?»

Итак, его защита сработала. Какое мощное сопротивление! Как я мог справиться с этим за те несколько минут, что у нас оставались?

«Вы хотите, чтобы кто‐нибудь узнал вас ближе? По‐настоящему узнал, Альберто?» – спросил я.

«Очень».

«Я понимаю, что у вас есть страхи перед вторжением или нападением. Возможно, некоторые из них даже оправданны. Но из‐за этих страхов вы показываете только поверхностную версию себя, и притом непроницаемую. Так никто не узнает вас настоящего и вы никогда не сможете расслабиться и раскрыться. К тому же поддерживать такой паттерн, должно быть, очень утомительно! И в итоге вы не получаете настоящей, глубокой близости ни с Эммой, ни с кем‐либо еще».

«Я вижу проблему, – сказал он со вздохом. – И что я могу сделать на психотерапии, чтобы решить ее?»

«Я не могу говорить за каждого психотерапевта, но надеюсь, что с ним вы поработаете прежде всего над тем, чтобы вам стало комфортно с самим собой. С настоящим собой. Как внутренне, так и в конечном счете в том, как вы проявляетесь по отношению к другим. Это может даже означать, что вы будете не против показать миру некоторые из своих недостатков».

Он продолжал кивать с выражением серьезной сосредоточенности на лице.

«Смею предположить, – продолжил я, – что, убрав ваши словесные баррикады, вы увидите, что Эмма почувствует себя ближе к вам. И в конечном итоге, возможно, вы даже получите больше удовольствия от жизни».

«Звучит как отличный результат. Я заинтригован больше, чем ожидал».

«Время нашей встречи истекло, но я должен высказать вам кое‐какие свои наблюдения. Мне интересно, кто этот человек, с которым я разговаривал последние десять минут? Это не тот Альберто, с которым я разговаривал в первой части нашей встречи. Это уже не тот Альберто, который настолько боялся подойти слишком близко, что создавал вокруг себя словесную преграду, чтобы не столкнуться с invasione. Я правильно это произнес?»

«Вполне неплохо, – сказал он, а затем с улыбкой добавил: – для американца».

«Я чувствую себя намного ближе к вам, Альберто. Как себя чувствуете вы?»

«Для меня это новый опыт, особенный опыт. Я полагаю, вы, вероятно, часто сталкиваетесь с этим чувством simpatico. Как лучше сказать? Приятность?»

«Да, конец нашей встречи был и в самом деле приятным». Я ничего не сказал ему о панике, которую испытал ранее, решив, что его путаное многословие является свидетельством моей собственной ментальной немощности. Неспособность полностью доверять собственному восприятию выбивала из колеи, создавая для меня дополнительные трудности. Как всегда, сосредоточенность на пациенте «здесь и сейчас» помогла мне обрести почву под ногами.

«Вы находитесь в замечательном моменте перелома, готовности к изменениям, желании исследовать себя и пробовать что‐то новое в своем поведении. И я надеюсь, что подобный подход вы сохраните и по отношению к своей девушке, а также к тем людям, которых хотели бы узнать лучше. Знаете ли вы каких‐нибудь итальянских психотерапевтов, к которым вы могли бы обратиться? Если нет, я могу порекомендовать кого‐нибудь из англоговорящих, кто работает через Zoom».

«Я знаю одного психотерапевта в своем городе, которого я очень уважаю».

«Отлично. Я настоятельно рекомендую вам немедленно связаться с ним. Кроме того, не могли бы вы прислать мне электронное письмо через несколько недель? Я был бы не прочь узнать последние новости о том, как поживают ваши aggressione и invasione, и о том, позволяете ли вы Эмме или кому‐то еще проникать за ваши баррикады».

—

В последние пару месяцев я стал просить своих пациентов присылать мне спустя некоторое время после сеанса какое‐нибудь сообщение с новостями об их жизни. Это было вызвано любопытством по поводу двух вещей. Во‐первых, огромное удовольствие от работы психотерапевтом заключается в том, что у тебя есть возможность заглянуть в захватывающие жизненные драмы многих людей. Я часто оказывался зачарованным этими сюжетами, гадая, что произойдет дальше, и радуясь успехам своего главного героя, что немного сродни просмотру захватывающего телесериала. С этой эгоистической точки зрения разовая консультация – убогий формат, и последующее электронное письмо помогает хоть немного утолить мое любопытство.

Во‐вторых, гораздо более важным было мое любопытство как клинициста к эффекту от подобных консультаций. Я не мог знать, какие долгосрочные изменения или личностный рост могли произойти у этих пациентов, но мне очень хотелось услышать, оказываю ли я хоть сколько‐нибудь заметное влияние, и если да, то какие факторы принесли наибольшую пользу. Как правило, мне удавалось выявить или прояснить наиболее насущную проблему пациента, и я обнаружил, что у большинства из них она касалась связи с другими людьми, что меня ничуть не удивляло. На самом деле подавляющее большинство пациентов, которых я наблюдал на протяжении более шести десятилетий, испытывают те или иные трудности, связанные с межличностными отношениями. Их сиюминутные потребности могут проявляться в чем‐то другом – сексуальной одержимости, гневе