Тренировочный День 17 - Виталий Хонихоев

на землю. — Там полуподвал и все время тусовка, музон играет, телки ходят, тыры-пыры. Это… тренер, может мы с Серегой с тобой пойдем, а? А то там малолетки борзые бывают, в момент отвертку в почку всадят.

— Сам схожу. — отвечает Виктор, повернувшись к Митяю. — Зубы как? Вставили уже?

— Как новенький! — хвастается тот, оттянув губу в сторону. — Вона! Золотой! На следующей неделе на второй коронку будут ставить… зря мы, конечно, к сеструхе со своими советами полезли, скажи, Серега?

— Ммм. — неопределенно мычит стоящий рядом Серега и поводит плечами.

— Как есть зря. — соглашается с ним Митяй. — Нам какое дело как она там снимается, в трусах или нет? Глядишь и замуж так выйдет… вот пусть мужа своего и колотит. У Сереги сотрясение оказалось, а ведь он боксом занимался… пытался поднырнуть под хук левой, но нарвался на апперкот правой, энергия движения сложилась, вот и… — он пожимает плечами. — Теперь к бабе Ксении ходит, она костоправка. У тебя ничего не болит, тренер? А то я тебе адресок подскажу…

— Да пока вроде ничего не болит. — Виктор наклоняет голову в одну сторону, потом в другую, разминая шею. — Все в норме. Ну ладно, бывайте… Вале привет.

— У вас завтра матч, мы с Серегой придем. — обещает Митяй. Они обмениваются рукопожатиями, и Виктор шагает в сторону приоткрытой двери у первого подъезда.

Дверь оказалась обита когда-то дерматином, теперь висевшим клочьями, из-под которых торчала грязная вата, и Виктор, потянув её на себя, впустил в полуподвал струю морозного ноябрьского воздуха — синие сумерки, что стояли над двором с четырёх часов, уже почти загустели в темноту, и пушистый снег, не лёгший ещё как следует, а лишь припорошивший асфальт и козырёк подъезда, — потянуло следом за ним вниз по ступеням. Внутри было тепло — той особой теплотой, что собирается там, где много дышат, курят и не открывают окон, потому что окон тут и нет, только узкие отверстия, забранные железными решётками и забитые стекловатой; пахло сыростью, бетоном, табаком, чем-то кислым и сладковатым.

Площадка внизу лестницы была едва освещена желтоватым светом единственной лампочки под потолком, откуда-то бил ровный бас, тудум-тудум-тудум.

На ступенях, ведущих ещё ниже, в самую утробу подвала, откуда и шёл бас, сидели трое — из тех ранних, что больше всего на свете боятся показать, что им страшно. Один, белобрысый, в отцовской, должно быть, телогрейке с подвёрнутыми рукавами, развалился на нижней ступени так, будто она была его законным троном; второй, помельче и поострее лицом, пристроился рядом и щёлкал складным ножом — открывал и закрывал, открывал и закрывал, не глядя, на публику; третий стоял чуть поодаль, привалившись плечом к стене, и сосал папиросу с тем независимым видом, какой бывает у того, кто в компании на подхвате и оттого старается выглядеть наглее всех.

Они оглядели спустившегося Виктора — снизу вверх, лениво, как оглядывают чужого, забредшего не на свою территорию, — и белобрысый, не вставая, сплюнул на ступень между своих кед.

— А ты случайно трассу не попутал, дядя? — сказал он, нарочито растягивая слова словно тягучую жвачку. — Тут у нас комсомольского актива нету.

— Это зависит. — сказал Виктор, останавливаясь и глядя на троицу. — Здравствуйте.

— Здоровее видали. — откликается белобрысый. — От чего зависит?

— Вы случайно не знаете Павла Мельникова? Или может быть — Мельника Паштета? — спрашивает Виктор и белобрысый усмехается. Встает, засовывая руки в карманы и презрительно цыкает в сторону, выдав стремительную струйку слюны на пол.

— Ты чего, мусор? — спрашивает он прямо. — Или дружинник? Никого я не знаю, канай отсюда.

— Ладно. — вздыхает Виктор. — Тогда сам найду. — и он делает шаг мимо стоящего белобрысого, но тот — хватает его за руку.

— Э, алё! Я не понял. Ты куда ломишься, дядя? Ты чего, фраер, самый борзый, а? — между пальцев у белобрысого мелькнул нож. — Ты чего… эй! — нож серебристой рыбкой улетел в стену и прежде, чем белобрысый успел повернуть голову назад — что-то вспыхнуло перед его глазами. Вспыхнуло и погасло…

— Так. — сказал Виктор, глядя на то, как безвольное тело белобрысого сползает по стене. — Нож — это серьезно, понятно вам? Если ты достал нож — бей. Просто так не доставай. Соответственно и наоборот — если кто-то из вас, сявок достал заточку — я предполагаю, что вы, утырки, пытаетесь меня убить. Ясно?

— Ты… ты чего творишь, фраер! — второй из троицы, тот, что со складничком — подскакивает в воздух. — Да я… ай! Ай! Дяденька, больно! Отпустите! Ай!

— Я же сказал, что нож — это серьезно. — Виктор одной рукой забрал складничок из ослабевших пальцев остроносого, повертел в пальцах: — Смотри-ка, штурманский. Отцовский?

— … брата старшего! Ай! Ты мне руку сломаешь! Больно!

— Если ты достаешь оружие в драке, то ты должен быть готов убить или умереть. Так что сломанная рука — это ерунда.

— Ай! Да чего вы ко мне пристали-то⁈ Пашка нужен? Так вон он там, весь вечер на танцполе к телкам клеится со своей ватагой! Ай!

— А ты? — Виктор поворачивается к последнему из троицы. — Не хочешь судьбы попытать с ножиком? Тебе ножик дать?

— Н-не, спасибо. — последней попятился к стенке. — Вы же Тренер, вас все знают на Комбинате, а Дюша и Санчо вас в лицо не знают… спортом не интересуются.

— Это плохо. Спортом надо интересоваться.

— Так и я говорю. А ловко вы «Крылья Советов» сделали в тот раз, прямо на британский фраг их жопы разорвали…

— Дяденька! Ай! Руку! Руку отпустите!

— Тебя как звать-то? — Виктор отпускает руку востроносого и тот оседает, держась за плечо и шипя от боли.

— Меня? Батоном кличут, а так Борька я. — чешет в затылке третий. — С Дюшей все в порядке будет?

— А? Не переживай, максимум сотрясение. Наверное. Если что у меня адрес бабки-костоправки есть, она сотрясения в миг лечит. Скажи-ка мне, Борис, а ты можешь меня к Паштету проводить, у меня к нему разговор один есть…

— Да без базара. Не то, чтобы Паштет мне нравится… если и с ним так базарить будете как с нами — то ваще в кайф. Вы только меня с ихними