Поместье леди Анны - Надежда Игоревна Соколова

Шар погас, истаял в воздухе, оставив на ладони едва заметное покалывание, словно от прикосновения множества мелких иголочек. Я поставила кружку с остывшим чаем, откинулась в кресле и задумалась. Столица. Дворец. Аристократы, которые смотрят как на диковинку — леди-землевладелица, Хранительница, да ещё и с магией в придачу. В прошлый раз, когда я была там, я чувствовала себя неуклюжей деревенской родственницей: каждое движение казалось неловким, каждое слово — не к месту. Платья, которые шили по спешке, духота в приёмных залах, перешёптывания за спиной. Но Амиран был прав. Последние недели я почти не вылезала из забот: урожай, стройка, нечисть в лесу, проверка деревень, бесконечные доклады Жанны о запасах и Мирка о дровах. Я уставала так, что ложилась спать раньше всех и вставала позже всех — то, чего со мной никогда не случалось. Тело требовало передышки. Душа — тоже.

— Еду, — сказала я вслух, скорее для того, чтобы услышать собственное решение.

— Куда, госпожа? — спросила Астер, появившись в дверях с подносом, на котором дымилась свежая кружка чая и лежал ломоть хлеба с маслом. Она всегда приносила что-нибудь съестное перед сном, хотя я не раз просила её не беспокоиться.

— К герцогу. В гости. На пару дней, — я взяла чай, отхлебнула — горячий, с мятой и медом, — и почувствовала, как по телу разливается расслабляющее тепло.

— Ох! — она всплеснула руками, и поднос чуть накренился. — А мы? А как же? Жанна говорила, что морозы могут ударить рано, и надо бы ещё раз проверить погреб, и Агнесса спрашивала про лекарства, и...

— Вы остаётесь, — я мягко перебила её, положив ладонь на её руку. — Я быстро. Два дня — и я здесь. А вы без меня не пропадёте. Жанна знает, что делать. Мирк — тем более. Вы справитесь.

Астер вздохнула, поджала губы, но спорить не стала. Она была предана мне до щенячьей восторженности, и любая разлука давалась ей тяжело, даже такая короткая. Я видела это по её глазам — влажным, чуть испуганным, — и мне стало тепло от мысли, что есть люди, которым я нужна не только как госпожа, но и как близкий человек.

Утром я проснулась затемно — сама, без будильников и слуг. Давняя привычка, выработанная ещё прошлой зимой, когда нужно было вставать раньше всех, чтобы растопить печи. За окном брезжил серый рассвет, по стеклу скреблись мелкие снежинки. Я надела тёплое дорожное платье — то самое, что Агнесса подбила мехом, — поверх него накинула плащ из толстой шерсти. Взяла небольшую корзину, которую ещё с вечера приготовила: гостинцы для Амирана. Банка варенья из жёлтой сливы — особенный рецепт Жанны, с каплей бренди и лимонной цедрой. Связанный Астер шарф — мягкий, пушистый, тёмно-синий, с длинными кистями. Баночка мёда с первой пасеки — первый мед, который мы откачали в августе, янтарный, густой, с лёгкой горчинкой диких трав. Амулет, конечно, на груди — без него я уже не выходила даже в сад.

— Передавайте герцогу привет! — сказала Жанна, вытирая слёзы передником. Она всегда плакала, когда я уезжала, даже ненадолго — и я давно перестала удивляться этой её слабости. Слёзы текли по морщинистым щекам, падали на передник, но голос был твёрдый, командирский: — И скажите, что мы его помним и чтим. И что на лето ждём в гости.

— Передам, — пообещала я, обнимая её. Крепко, по-дочернему, хотя она была мне не мать, а почти нянька. — И без меня тут порядок не нарушать. Молоко кикиморам — каждую ночь, не забывай.

Портал открылся ровно в полдень. Матиас начертил круг на заднем дворе, туда, где снег был утоптан и не мешал магическим линиям. Я стояла в центре круга, сжимая корзину, и смотрела, как воздух передо мной начинает дрожать, как из ничего возникает вертикальная щель, расширяется, обрастая серебристым сиянием. Шаг — и я шагнула в сияние. На секунду мне показалось, что тело рассыпается на миллион искр, но тут же собралось обратно, и я оказалась в большом холле дворца, на мраморном полу, под хрустальной люстрой, которая горела даже днём.

Амиран встретил меня в холле — похудевший, но бодрый, с тростью в руке, которую я не помнила раньше. Он опирался на неё заметно, и я поняла: нога болела к перемене погоды — та старая рана, полученная в молодости, о которой он рассказывал вскользь, будто о пустяке.

— Дочка, — обнял он, и я уткнулась носом ему в плечо, чувствуя запах дорогого табака, древесной шерсти и чего-то родного, домашнего. — Какая ты стала... взрослая. Хозяйка.

— Всего два месяца прошло, — усмехнулась я, отстраняясь, чтобы заглянуть ему в лицо. Глаза у него были те же — живые, быстрые, только под ними залегли тени, которые я не помнила в прошлый раз.

— А кажется — годы, — он покачал головой, взял меня под руку. — Пойдём, чай пить. Расскажешь, как там твоя глухомань живёт.

Мы сидели в малой гостиной — комнате, которую Амиран любил больше всего из-за низкого потолка, уютных кресел и камина, выложенного тёмным камнем. За окном шумел столичный ноябрь: не снег, нет — в столице в ноябре всегда дождь, холодный, колючий, с ветром, который задувал в щели и заставлял прохожих кутаться в воротники. В камине потрескивали берёзовые дрова, и запах их смешивался с ароматом чая —дорогого, которого в усадьбе я пила только по праздникам.

Амиран расспрашивал о делах, о деревнях, о людях. Я рассказывала про урожай — как встала рожь, как собрали яблоки, как картошка уродилась на славу. Про новоселья — как Жак обшил досками три дома, как семья Бернара обжилась в дальней деревне, как детишки бегают босиком по морозу, потому что валенки ещё не все сшили. Про нечисть в лесу и договор с кикиморами — как леший сначала ломался, а потом согласился, как мавки потребовали любви, а получили обереги от тоски. Амиран слушал внимательно, иногда перебивая вопросами: «А зерно продавали?», «А соль почём брали?», «А леший людям не вредит больше?».

— Ты у меня молодец, — сказал он, когда я закончила, и голос его был полон той спокойной, нетребовательной гордости, которая греет лучше любого платья. — Даже не верится, что год назад ты ничего не помнила. Сидела в этой комнате, смотрела в стену, и имя своё вспоминала через раз.

— Я и сейчас многого