Капкан Бешеного - Мария Зайцева

— Охеренная новость, — едва сдерживаюсь я, — а что я должен был сделать? Сидеть возле тебя? Или ты думаешь, что у меня нет других забот?

— Нет! Я не про это! — она отфыркивает темную прядь с лица, обнимает себя, и этот жест, воинственный и беззащитный, почему-то трогает.

Я все еще злюсь.

И вообще в ярости, можно сказать.

Но в то же время понимаю, что налицо неувязка какая-то, недопонимание.

И надо бы это все увязать и допонять, но придется подходить ближе, а я… Я как-то не готов. Пока.

Она голая там, под халатом.

И я изо всех сил стараюсь об этом не думать. Получается откровенно херово.

Потому отвлекаем взбесившийся организм разговором.

— А про что? — как можно спокойней говорю я.

— Про то, что я не могу даже на лестничную клетку выйти! И вообще… Я — не пленница, понятно? Захочу уйти — и уйду!

Ох, как мы независимо подбородок задираем! И глазками сверкаем.

Умиление, мать ее.

— Прямо в халате? — со всей найденной в голосе лаской уточняю я.

— Хоть голая! Это мое право!

— Согласен, — киваю я, — прямо сейчас пойдешь? Голая?

— Пойду!

Дурочка.

Блядь, какая дурочка, все же.

А я думал, что она — взрослая. Где что взрослое у нее? И по виду, и по поведению — девчонка.

Идет к двери, надо же!

Кутается в халат этот. Наступает на полы, летит прямо мне в руки с тихим испуганным вскриком.

Ловлю, смотрю вниз, в отчаянные, полные слез глаза.

И еще ниже — в распахнувшийся халат.

Белая, ослепительно белая кожа. Жилка на шее. Острые пики сосков. Волнующийся мягкий животик.

Ни о чем не думая, словно загипнотизированный, тяну руку.

Веду пальцами от шеи, стремясь поймать эту жилку, потрогать ее через шелк кожи, ниже, по груди, сквозь тихий жадный вздох. Ниже. Моя ладонь живот полностью накрывает. Ниже.

Ирина тоже наблюдает, не шевелится. Даже не дышит уже, кажется.

Гладкая внизу.

Мокрая.

Вскидываю ошарашенный взгляд к лицу.

Нихера себе.

— Ты же сказал, что не повторится… — облизывает губы бешеная анимешка.

— Неувязочка. Маленькая.

Глава 14. Неувязочка. Маленькая

Я не понимаю, что со мной. Правда, не понимаю.

Мне всегда казалось, что я — очень разумный, очень приземленный человек, несмотря на то, что от творческих людей обычно ждут как раз перепадов настроения и тонкой душевной организации.

Не была она у меня тонкой.

Никогда.

И перепадами я не страдала.

До недавнего времени.

Конечно, ситуация с тварью Конюховским и неизвестным маньяком-извращенцем меня сильно выбила из колеи. Конечно, то, что произошло потом, с Демидом Игнатьевичем в этой квартире, не могло положительно сказаться на психике.

Но… Швырять в человека предметы?

Наяву?

Не в дурном водевиле?

Вообще не моя тема.

А, оказывается, ошибалась я. Моя.

Кинула и сама дико удивилась.

Демид Игнатьевич, судя по непередаваемому выражению холодной физиономии, тоже испытал легкий диссонанс. Или тяжелый. Тут не особо понятно по лицу.

Но явно что-то испытал, потому что больше мне швыряться в себя не позволил.

А я хотела, блин!

Когда запускала первую попавшуюся под руку статуэтку в голову этого ледяного тролля сотого уровня, испытывала ни с чем не сравнимое наслаждение, клянусь! И теперь я явно по-другому буду смотреть мелодрамы с швырянием предметов друг в друга.

Раньше не понимала. А теперь как поняла!

И Демид, похоже, понял, что я поняла.

По его глазам вижу, что понял.

И по его лапанью моей голой тушки — тоже.

И сейчас я переживаю очередной приступ нелогичного удовольствия. Когда ледяной великан, не меняя привычного ледяного выражения на лице, плавит меня огненными прикосновениями.

Лаской тут по-прежнему не пахнет, Демид груб и прямолинеен. Но мне фантастически хорошо!

Тело, словно ждало этого прикосновения, жаждало его, сейчас отзывается так, что я едва дышать могу.

Не понимаю, как еще слова в голове складываются в фразы и даже озвучиваются через рот. Клянусь, я в этом не участвую!

— Ты сказал, что не повторится…

Боже, что я несу? Он же сейчас опомнится и прекратит!

Демид, не прекращая двигать пальцами в самом чувствительном месте, проводит второй ладонью по моим губам и хрипло выдает:

— Неувязочка. Маленькая.

А после что-то там, внизу, делает! Такое, отчего я, ахнув, обвисаю, успев лишь судорожно уцепиться за его широченные плечи.

— Маленькая, — шепчет Демид, прекращая меня мучительно сладко трогать и подхватывая на руки, — решим, да?

Киваю, потому что слова из головы исчезают.

Наконец-то.

В гостевом туалете душевая кабина невероятных размеров.

Демид ставит меня на поддон, сдергивает и отбрасывает в сторону халат, резкими, рваными движениями стягивает с себя рубашку и шагает ко мне.

Прижимает к стене кабинки и жадно впивается в губы.

И все это без слов.

Какие слова тут могут быть?

Все сказал уже.

Неувязочка. Маленькая.

Решаем.

Ох, как решаем!

Мне так остро-горячо, так упоительно от его напора и жадности, что сама не замечаю, как подаюсь к нему, обнимаю, судорожно глажу по груди, шее, и все тело мое вьется, словно веретено в опытных руках ткача. Мне хочется, чтоб Демид меня еще трогал, как можно больше, чтоб вертел меня, так, как ему хочется.

И вообще, закрыть глаза и отдаться полностью во власть сильных опытных рук. Ничего не контролируя. И забыв про весь мир.

Наш первый раз был сумбурным, острым и жестким.

Сейчас — все иначе.

Сейчас я горю не от неожиданности и страха, перемешанных с возбуждением, а от того, как Демид смотрит на меня, как трогает, от того, что я, наверно, сама этого дико хочу!

И, когда швыряла в него статуэтку в ответ на тупейшую фразу про «не повторится», тоже этого хотела!

Он никогда не узнает.

И никто не узнает.

Это — только мой внутренний треш.

Демид по-прежнему ни слова не говорит.

Жмет грудью к стене душевой кабины, дышит с тихим голодным рычанием, словно сдерживается изо всех сил. Чтоб не использовать свою силу по полной программе. Не сжать так, как ему хочется.

А я хочу, чтоб не сдерживался!

Сжимал!

Целовал!

Трахал!

Сама пытаюсь расстегнуть пуговицу на мокрых брюках, потому что мы — под душем! Я не заметила, когда он включился, автоматически, что ли? Да и не важно это.

Важно, что мне мало!

Больше хочу!

А он… Он все тянет…

Ловит мои неумелые пальцы, отстраняет, целует, целует так, что голова кружится.

Губам больно, шее больно, но это такая сладкая, такая нужная боль!

— Хочешь, да?

О-о-о… Теперь мы поговорить решили?

Кусаю в