Повесть о доме Тайра - Автор Неизвестен -- Мифы. Легенды. Эпос. Сказания

class="p1">Кареты покатились по Шестой дороге к востоку, доехали до берега реки Камо, потом повернули обратно. Князя Мунэмори с сыном поместили в усадьбе Ёсицунэ, в Хорикаве, на Шестой дороге. Им подали ужин, но на сердце у обоих лежала такая тяжесть, что они даже не притронулись к пище. Они молчали, лишь изредка встречаясь глазами, и князь Мунэмори непрерывно лил слезы. Наступила ночь, они легли рядом, даже не скинув одежды, и князь Мунэмори бережно прикрыл сына рукавом своего кафтана.

— Отцовская любовь сильнее всего на свете, будь то простолюдин или знатный вельможа! — сказали стражники-самураи, увидев, как князь Мунэмори старается потеплее укутать сына. — Много ли толку с того, что он накрыл его рукавом? Но так велика его любовь к сыну, что ему хочется хоть что-нибудь для него сделать! — И воины, суровые сердцем, невольно все прослезились.

14

Зерцало[614]

Двадцать восьмого дня той же луны князю Ёритомо пожаловали второй придворный ранг младшей степени. Повышение в звании сразу на два разряда — и то считается редкостным монаршим благоволением, а тут властителя Камакуры повысили сразу на целых три! При соблюдении обычного порядка ему полагался бы третий ранг, но нарочно было сделано исключение — чтобы не следовать порядкам, заведенным при Тайра.

Той же ночью, в час Крысы, священное зерцало перенесли из помещения Государственного совета во дворец, в павильон Тепла и Света. На торжественной церемонии присутствовал сам император, три ночи кряду исполнялись священные песнопения и пляски кагура — утеха богов. По высочайшему указанию Ёсиката, чиновник из управления Правой дворцовой стражи, исполнил самое заветное из песнопений кагура — «Царедворец с боевым луком», за что удостоился милостивой награды. Эта песня передавалась из поколения в поколение в его роду и считалась сокровенным достоянием его семейства. Никто не знал этой песни, кроме деда его Сукэтады, придворного музыканта, а тот так ревностно берег тайну, что не обучил даже родного сына своего, Тикакату. Сукэтада скончался в царствование императора Хорикавы, перед смертью поведав мелодию только самому государю, а уж государь соизволил великодушно передать секрет песнопения сыну покойного, Тикакате. Поистине нельзя без волнения думать о благих помыслах государя, радевшего о сохранении и процветании искусства!

Что до священного зерцала, то история его такова: в древности, когда Аматэрасу, Озаряющая Небо богиня, скрылась в Небесном гроте, она велела отлить зерцало, дабы сохранить для потомков свой облик, отраженный в бронзовом диске. Но зерцало не понравилось богине, и она приказала изготовить другое. Первое зерцало хранится в храме Солнца, Хинокума, что в краю Кии, а второе богиня соизволила вручить сыну своему, богу Осихомими, повелев: «Построй для сего зерцала дворец и сам живи там же!»

Когда же великая богиня Аматэрасу затворилась в Небесном гроте и весь мир погрузился в непроглядную тьму, бессчетные сонмы богов собрались у входа в грот и стали распевать священные песни, исполнять священные пляски. Не сдержав любопытства, великая богиня чуть приотворила дверь, закрывавшую вход в Небесный грот, и увидела в щелку, что у всех богов лицо раскрашено белой краской. Говорят, будто отсюда и пошло слово «омосиро», означающее «забавно», и составлено оно из двух слов: «омо» и «сиро» — «белые лики»… В этот миг могучий богатырь — бог Коянэ-но-Тадзикара, испустив громкий крик, с силой распахнул дверь настежь, и с той поры богиня уже не могла затворить ее снова.

Вплоть до царствования девятого микадо Кайки священное зерцало пребывало в одном дворце с государем, но при десятом микадо Сюдзине, в благоговейном трепете перед магической силой зерцала, его перенесли в особое помещение; с недавних же пор оно хранилось в павильоне Тепла и Света. Через сто шестьдесят лет, когда августейшие государи переселились в новую столицу — город Хэйан, в царствование императора Мураками, в двадцать третью полночь девятой луны 4-го года Тэнтоку, внутри Большой дворцовой ограды впервые случился пожар. Огонь занялся в помещении Левой дворцовой стражи, совсем близко от павильона Тепла и Света. Как обычно бывает, беда случилась в глухую полночь; ни жриц, ни придворных дам на месте не оказалось, без них вынести зерцало из огня было никак невозможно. Вельможа Санэёри, испуганный, поспешно прибежал на пожар.

— О горе, священное зерцало погибло в огне! Наступил конец света! — воскликнул он, проливая слезы.

В этот миг зерцало само выскочило из пламени и повисло на верхушке сакуры, растущей возле дворца Сисиндэн, Небесный Чертог, ослепительно сверкая, словно солнце, восходящее из-за горных вершин! И понял тут Санэёри: нет, не пришла еще пора погибнуть нашему миру, и от радости прослезился. Опустившись на правое колено, расстелил он рукав по земле и, проливая слезы, промолвил:

— В древности великая богиня дала клятву охранять сто поколений императорского семейства! Если воля ее до сих пор неизменна, да опустится священное зерцало на рукав Санэёри!

И не успел он договорить, как зерцало само спрыгнуло с дерева к нему на рукав. Он тотчас же обернул его рукавом и перенес в Утренний зал Государственного совета. В последние же годы зерцало хранилось в павильоне Тепла и Света. Но разве в наше время кто-нибудь достоин принять зерцало? Ныне такого человека не сыщешь! Да и зерцало не спустится к теперешним людям! Только в добрые старые времена было это возможно!

15

Письма

Дайнагона Токитаду с сыном поселили неподалеку от резиденции Куро Ёсицунэ. Столько бед обрушилось на дом Тайра, что, казалось бы, можно уж махнуть рукой на свою личную участь, однако дайнагон, как видно, все еще не хотел расставаться с жизнью; призвав сына своего Токидзанэ, он сказал ему:

— Куро Ёсицунэ отобрал у нас ящик с письмами, которые ни в коем случае не должны попасть на глаза посторонним людям! Если князь Ёритомо увидит эти письма, многие пострадают, да и моя жизнь будет в опасности! Что делать?

— Ёсицунэ от природы сердцем отзывчив, — отвечал Токидзанэ. — К тому же я слыхал, что, если с просьбой к нему обратится женщина, он никогда не откажет, о каком бы важном деле ни шла речь. Чего ж вам стесняться? У вас множество дочерей, выдайте за него одну из них и, когда они полюбят друг друга, поручите ей выпросить эти письма!

Заплакал дайнагон, услышав такие речи.

— Когда я находился у власти, — сказал он, — я мечтал видеть своих дочерей супругами государя! Я не мог и помыслить, чтобы выдать дочь за простолюдина! — И, сказав так, он снова заплакал.

— Сейчас не время для таких рассуждений! — ответил ему Токидзанэ. —