Цыган - Анатолий Вениаминович Калинин

бросали на чашки медных весов. Деньги они получали от покупателей сами, но Шелоро тут же и заметила, что начальствующая над ними казачка зорко следила за каждым их движением. Незамедлительно, хотя и негромко, она одергивала их, когда они недосыпали, недоливали, недовешивали продукты. А то, что ее помощники при каждом удобном случае этим не брезговали, Шелоро поняла с первого же взгляда. Но и командующая ими казачка, как видно, не слепая была. Достаточно было только вслушаться в ее непререкаемо-властный голос. И Шелоро очень захотелось увидеть эту казачку в лицо. Но у той, целиком поглощенной своими обязанностями, и секунды не оставалось, чтобы оглянуться по сторонам. И тогда Шелоро решила прибегнуть к своему средству. Она знала за собой, а со временем и уверовала в свою власть заставлять людей оборачиваться под ее взглядом. «Оглянись!» – настойчиво приказала она казачке, буравя ее своим взглядом. И все же Шелоро сама себе отказалась поверить, когда в ту же минуту казачка, громогласно пригрозив своим помощникам: «Смотрите, химики, пока я буду от вас отдыхать…», не договорив, обернулась, спуская через открытый борт кузова ноги в серых валенках, чтобы спрыгнуть на землю. Здесь же темные, как нарисованные, шнурки бровей дугами поднялись у нее над серыми большими глазами. Прежде чем Шелоро успела всмотреться в нее, она обрадованно спросила:

– Так это, оказывается, ты, Шелоро?

Теперь уже и Шелоро, тоже узнавая ее, приотступила на шаг.

– Я.

– А я думаю, кто это все время меня между лопатками сверлит? Ах ты, ворожея! Ну здравствуй. – И казачка, такая неприступная и властная еще минуту назад, совсем по-родственному положила Шелоро руки на плечи, глядя на нее такими непритворно счастливыми глазами, как будто встретилась с родной сестрой или с подругой, с которой уже сто лет не встречалась. Но тут же она и потускнела. Снимая с плеч Шелоро руки, совсем другим, усталым голосом сказала:

– Вот теперь я не откажусь, чтобы ты погадала мне. У тебя карты с собой?

– Я и без карт все знаю, – ответила Шелоро.

– Откуда ты можешь знать, что он у меня? – И тонкие шнурки бровей под серым пуховым платком, опускаясь, распрямились почти в одну линию.

– А где же ему еще быть?

Они стояли и разговаривали между собой в окружении совсем равнодушной к ним толпы. И чтобы понять, о ком они говорили, им совсем не обязательно было называть его имя.

– И что же мне, по-твоему, теперь делать?

Шелоро с уверенностью сказала:

– Ждать. Ему после всего, что с ним сделали, еще время нужно, чтобы в себя прийти.

– Я, Шелоро, уже давно жду. Но и время на месте не стоит.

– Тебя оно совсем не меняет, – деловито оглядывая Клавдию, успокоила ее Шелоро. – У тебя, Клавдия, весь товар еще при тебе. Да-да, – перебивая ее протестующий жест, поспешила закончить Шелоро. – Я еще надеюсь на твоей свадьбе погулять.

– Мне уже поздно, Шелоро…

– Еще чуток подожди. Когда я по ночам над ним дежурила, он часто твое имя вспоминал.

– Правда, Шелоро?

Шелоро уже не помнила, правда это было или же она сперва придумала, а потом и сама поверила себе, но перекрестилась она теперь со всей искренностью.

– Своими ушами слышала. – Шелоро тряхнула полумесяцами сережек. – Он еще очнется. Я, когда он у нас на конезаводе совсем без памяти лежал, бывалоча, обтираю его с головы до ног проспиртованной марлей и удивляюсь, что тело у него совсем молодое. Как медное. Ты заметила, Клавдия?

Полуотворачиваясь от нее, Клавдия ответила:

– Откуда мне знать? – Шелоро с явной недоверчивостью распахнула глаза, и Клавдия, опять поворачиваясь к ней, спросила: – Что тебе надо от меня? Чтобы я сказала, будто мы с ним вместе спим, да? Тебе от этого легче будет? Ну да, спим, спим. Так и своему цыганскому радио скажи, чтобы оно раззвонило по всей степи. Люди, когда у них своя жизнь не получилась, любят, чтобы им сунули в рот леденец. Чтобы было честь по чести и на свадьбе, и на похоронах. Все-все: и выпивка, и закуска. На невесте – венец, а наутро – конец.

Шелоро даже опешила от такого бурного словоизлияния и отступила на шаг от Клавдии.

– Ты не с цепи сорвалась?

Но и Клавдия, сделав к ней шаг, совсем тихо сказала:

– Я бы, может, и рада сорваться, да ее хороший кузнец отковал.

Она явно хотела еще что-то сказать Шелоро, но вдруг круто отвернулась от нее, отошла и, вступив на подножку машины, стала задумчиво расстегивать сверху вниз и застегивать снизу вверх большие черные пуговицы на своем белом полушубке. Да и вообще, казалось, она сразу потеряла интерес ко всему происходившему вокруг нее, в том числе и к торговле с машины, которой до этого занималась с таким азартом. Теперь она полностью передоверила ее своим помощникам – бухгалтеру и кладовщику колхоза. И они, обрадованные этим, стали наверстывать упущенное с таким усердием, что даже Шелоро засмотрелась, как замелькали их руки, переливая большими половниками из бочек покупателям в кувшины, в кастрюли и в ведра мед, пересыпая совками из мешков в наволочки муку и рассекая резаками сало. Одно, другое и третье они с размаху бросали на медные двухчашечные весы с такой быстротой и ловкостью, что ни одному из выстроившихся в очередь покупателей и в голову не могло прийти прервать это мелькание, чтобы заставить долить в посуду меду, досыпать в мешок совок муки, добавить отрезок сала, пересчитать сдачу. А если бы кому-нибудь из покупателей и пришло это в голову, то все остальные в длинной очереди, нетерпеливо переступая на лютом морозе ногами и напирая на передних, сразу бы и набросились на них за мелочность и жадность.

Но если бы только на это обратила внимание Шелоро, она, скорее всего, и не стала бы больше задерживаться здесь. В конце концов, вся эта химия была для нее не новость, за свою жизнь ей не раз приходилось не только наблюдать, но и принимать в этом участие. Торговля есть торговля, и пусть у глупых людей не разбегаются в стороны глаза, не распускают они лопухами уши. Кто не обвесит, не обсчитает, тому и нечего на ярмарке или на базаре надеяться на барыш. И колхозы с совхозами от этого не обеднеют, лишь бы все по накладным сошлось. А когда покупатель уже вернется с ярмарки домой и, выставляя покупки на стол, спохватится, пусть он ищет ветра в поле. У цыган, например, только и засчитывается за обман тот обман, за который на месте схватили за руку и