Франко. Самая подробная биография испанского диктатора, который четыре десятилетия единовластно правил страной - Пол Престон

апреля[1382]. Николас Франко, испанский посол в Лиссабоне, сказал Оливейре Салазару, что присоединение Испании к Антикоминтерновскому пакту – «это выражение политического кредо и ясная манифестация будущей политики»[1383]. Начав вести двойную игру, миниатюрный граф де Хордана в разговоре с прибывшим в Мадрид в конце марта новым британским послом, сэром Морисом Драммондом (Drummond) Питерсоном, попытался умалить значение этого шага, назвав его жестом идеологической солидарности[1384]. Желая рассеять британские подозрения, Франко сказал португальскому послу, что Антикоминтерновский пакт – это просто «розовая водичка» и Испания не безоговорочно связана с Осью[1385]. Это заверение было опровергнуто подписанием 31 марта в Бургосе испано-германского договора о дружбе. Договор обязывал обе стороны в случае войны воздерживаться «в политической, военной и экономической областях от любых действий, невыгодных партнеру по договору или выгодных его противнику»[1386].

Укрепление связей с Германией распаляло честолюбивые фантазии каудильо. Амбициозен он был всегда. Его стремительная военная карьера, продвижение от капитана до генерала подтверждают это. Тем не менее до 1936 года амбиции Франко проявлялись в желании занять высшие посты, доступные военному – стать командующим военным округом, начальником генштаба, верховным комиссаром в Марокко и так далее. Военный мятеж открыл ему совершенно новые перспективы, и мечты его невероятно быстро осуществлялись. Мятежник, полагавший, что скоро снова вернется на Канарские острова, занял пост главнокомандующего. Получив звание генералиссимуса, Франко возжелал стать главой государства. Не успел он добиться этой цели, как у него появилась идея создания единой партии – как у его союзников по Оси. Укротив различные политические силы внутри националистской коалиции и став национальным главой ФЭТ и де лас ХОНС, каудильо задумался о том, чтобы выйти на международную арену, как это с успехом сделали Гитлер и Муссолини. В этом отношении унижение западных демократий в Мюнхене произвело на него исключительно сильное впечатление, особенно после нервозности, с которой он дожидался исхода чехословацкого кризиса.

Пропагандистская машина режима стала вовсю трубить о том, что каудильо – достойный современник дуче и фюрера, достойный наследник великих королей-полководцев славного имперского прошлого Испании. Последние три года амбиции Франко непомерно возрастали, поэтому кризис в Европе он сочтет удобным для себя случаем. Как глава государства, главнокомандующий вооруженными силами, глава правительства и национальный руководитель объединенной партии каудильо обладал полномочиями, неведомыми даже во времена Филиппа II. Достигнув вершины власти и снискав авторитет внутри Испании, он хотел добиться признания и на международной арене, чтобы удовлетворить свои амбиции и исправить историческую несправедливость, совершенную Британией и Францией по отношению к Испании. 1939–1940 годы станут пиком амбиций каудильо. Он вынашивал план возродить империю малым трудом, держась в тени Гитлера. Но в ходе Второй мировой войны Франко поймет, что так он успеха не добьется. И тогда со свойственной ему гибкостью он даст задний ход и начнет укреплять то, что имеет, – власть в границах Испании.

В апреле же 1939 года каудильо не соизмерял безграничные амбиции со стоящими перед ним политическими задачами, с экономической и военной слабостью, оставшимися ему в наследство после Гражданской войны. Но в одной области его самоуверенность оказалась уместной. Сталкиваясь с враждебностью побежденных республиканцев, а также с амбициями и соперничеством различных сил националистской коалиции, он действовал умело и безжалостно. Инстинкты Франко, развившиеся в Африке, побуждали его решать проблемы Испании так, как если бы он находился в Марокко в должности верховного комиссара. Другими словами, он поведет себя как полновластный военный колониальный правитель. Врага – побежденных республиканцев – каудильо будет жестоко громить, «семействами» в лагере националистской коалиции – манипулировать, словно дружественными марокканскими племенами, задабривая их подачками, заставляя соперничать друг с другом, втягивая в коррупцию и проводя репрессии так, чтобы возбудить их взаимные подозрения, но не позволить им ничего решать без верховного арбитра.

Однако если Франко чувствовал себя уверенно в политическом отношении, то военные и экономические возможности Испании вряд ли допускали внешнеполитический авантюризм. Армия не могла защитить страну в уже стоящей на пороге большой войне, а о захватах за рубежом и думать было нечего. Хотя кое-что из современного вооружения, завезенного немцами и итальянцами, и осталось после апреля 1939 года, но интенсивное использование в боях весьма существенно снизило его кондиции. Трудности в получении запчастей, не говоря уж о необходимости платить за уже имеющиеся, еще более снижали его значение. Франко, по существу, ничего не сделал для создания военно-воздушных сил или бронемеханизированных частей. После демобилизации (летом 1939 года) половины националистской армии под командованием каудильо оставалось еще более полумиллиона солдат и 22 100 офицеров[1387]. Осторожный каудильо, стремящийся к военному величию, содержал такую огромную армию, чтобы иметь под рукой мощный репрессивный механизм. Подвергаясь давлению подхалимов и фалангистских фанатиков, желающих укрепить связи с державами Оси, Франко не отдавал себе должного отчета в том, что с такими вооруженными силами ему вряд ли достанется заглавная роль в предстоящей большой игре.

Однако в начале лета 1939 года каудильо был не прочь продемонстрировать силу на международной арене. Он приказал сосредоточить довольно большие силы на границах с Францией и у Гибралтара. Весьма обеспокоенное французское правительство направило своим послом в Мадрид 84-летнего маршала Филиппа Петэна. В этом проявился отчаянный страх французов: престиж Петэна польстит каудильо и уменьшит его враждебность к Франции. Франко и Петэн были знакомы, но не питали друг к другу симпатии – вопреки утверждениям франкистской пропаганды и самого каудильо[1388]. По мнению Леона Блюма, «это слишком повышало значение начинающего диктатора». Узнав о намерении французского правительства, каудильо, как говорят, прослезился от волнения[1389]. Петэн прибыл, намереваясь развивать отношения в духе доброй воли и сотрудничества[1390]. Однако слезы каудильо высохли весьма быстро. Это назначение дало пищу его самомнению, и он заставил почтенного маршала ждать дольше обычного, когда тот явился с верительными грамотами. В ответ на лестные слова Петэна Франко произнес официальную дружественную речь, после чего, однако, и он сам, и его министры выказали новому послу явное пренебрежение[1391]. Возмущенный Петэн никогда не простил этого Франко. Французское правительство, обеспокоенное угрожающими передислокациями испанских войск и присоединением каудильо к Антикоминтерновскому пакту, быстро отозвало Петэна в Париж для консультаций. Но маршал не верил во враждебные намерения Франко[1392].

Несмотря на активность вблизи французских границ, каудильо в своей речи 11 апреля по случаю вручения верительных грамот новым британским послом старательно приуменьшил значимость своей внешнеполитической ориентации. Схватывающий все на лету и несколько высокомерный Питерсон не понравился Франко. Послу сказали, что каудильо говорит по-французски, и он попытался беседовать