Мистер Буги, или Хэлло, дорогая - Саша Хеллмейстер

– И тебе не страшно жить здесь одной? – тихо поинтересовался Хэл.

Конни была у рабочего стола и сразу поняла, что Хэл поднялся, хотя он и двигался бесшумно. Он подошел к ней так тихо, что в это верилось с трудом – человек его габаритов так легко ступать вряд ли может. Но было в Хэле что-то особенное, можно сказать, нечеловеческое даже.

Мистер Буги. Бугимен. Так вот называли его те, кто передавал истории о нем из уст в уста. Так впервые назвала его девочка, единственная выжившая после жестокой бойни на Хэллоуин. Выживших было двое. Тот ребенок… и она, Констанс Мун.

Та ночь тридцать первого октября не покинула ее жизнь. Несмотря на то, что минул год, Конни в любой миг снова была там. Старый бабушкин дом, который был для нее святыней, местом силы, где она могла укрыться и спастись от всех невзгод, от одиночества и душевной боли, теперь оказался проклят. На нем зрела печать страшных смертей. Конни не была уверена, что, вернувшись туда, не увидит вместо обычной гостиной, какую помнила еще с детства, место кровавой расправы. То, что для копов, газетчиков и зевак было одним из череды событий, коснувшихся их повседневности мимоходом, прошлось по Конни наживую. Каково быть человеком между двух огней? Кого нужно было выбрать тогда – всех этих людей или одного человека, который сейчас стоял за ее спиной?

Конни ощутила легкое дыхание на затылке, а после – прикосновение его рук к своим плечам. Ладони, большие и теплые, скользили ниже, с плеч на локти, с локтей – на талию, потом – на бедра… Воздух в груди вытравил короткий вздох, Конни положила свои ладони на его и сжала пальцы. Соски под рубашкой, надетой на голое тело, напряглись и царапнули ткань; между ног и внизу живота разлился горячечный, пульсирующий жар. Конни медленно прикрыла глаза. Когда ее развернули, не подняла век.

Когда Хэл был молод и когда он учился в старшей школе, одна девушка, которая очень нравилась ему – Хейли, сделала Хэлу Оуэну так больно, что он убил ее в канун Дня Всех Святых. С тех пор он, узнав вкус крови, не останавливался никогда. И если женщина отдавалась ему, она неизменно гибла.

Хэл склонился к ней и одновременно подхватил под бедра, безо всякого труда поднял и впился губами в ее губы. Он помнил каждое прикосновение Конни в ту ночь, когда только Джо, ее мачеха, остановила неизбежное и оттянула то, что Хэл должен был сделать. Он должен был, как всегда…

Но это же Конни.

Он ощутил ее пальцы у себя в волосах: она взъерошила его и без того короткую прическу, крепче обхватила ногами талию и обвила другой рукой шею – такая живая, быстро дышащая, сладкая, как смертный грех. Хэл дошел вместе с ней до кровати и, бросив Конни поверх одеяла, расстегнул ширинку. Конни ухватилась за молнию его куртки, потянула вниз, помогла выпутаться из одежды и, когда с той было кончено, обвела широкую грудь Хэла ладонями. Потом еще. Она любовалась им, не спуская глаз, как любуются тем, кто тебе дорог, и даже когда он по привычке сомкнул пальцы на ее горле, не дернулась. Только обняла обеими руками его запястье и затаила дыхание, когда Хэл скользнул в нее – до упора. Это было больно; в боли крылось что-то приятное. Конни замерла от страха. Синие глаза Хэла заволокло.

«Люди никогда не меняются, тыковка, но ты же поедешь со мной?»

Он был спокоен, его не мучила душевная боль, в нем не было терзания, как той ночью, когда он боролся с собой за жизнь Конни. Почему? В чем причина? Конни боялась, что знает ответ.

С каждым толчком его лицо покидал внутренний свет. Человек, который вошел в утренний снегопад за Конни Мун, был мертв: его место занял убийца из округа Кэмден, и Констанс, содрогаясь от неправильного, животного удовольствия под ним, поняла, почему он был Мистер Буги.

Нечто из страшилок о монстре в шкафу, о потустороннем чудище из тьмы вошло вместе с Хэлом в ту дверь. Нечто было в нем, нечто смотрело его глазами, и Конни, взгляд которой расплывался всякий раз, как Хэл ритмично сжимал пальцы на ее глотке, чудилось, что из его глубоких глазниц светит ровный белый свет фар.

Это фары его «Плимута».

Его грудь вздымалась все выше, спина – тоже. Живот и бока охаживал холодный пот. Хэл поставил колено на кровать, уперевшись им в матрас возле груди Конни, и девушка ощутила именно в тот миг всю громаду и колоссальность, весь вес и силу его – над ней. Титан с горящими глазами, удерживая ее за горло, насаживал на пульсирующий член, выросший точно нож между мускулистых ног, и Конни, чувствуя себя раненой, не любила Хэла сильнее, чем в тот миг, – никогда. Сердце разрывалось от боли. Он не будет меняться, конечно же, ни ради нее, ни с ней. Это значило только одно.

Он задвигался быстрее, шепча ее имя. Затем рванул рубашку на себя одной рукой: Конни вмиг осталась полуобнаженной, и в Хэле проснулась тьма. Он мог бы переломить ей шею, но сдержался – в последнюю секунду, прежде, чем хрустнули бы ее кости. Однако тогда на красивом лице Хэла проступило нечто настолько жестокое и безумное, что Конни оцепенела. Он втиснулся так глубоко, что она могла клясться: под кожей ее лобка можно было бы разглядеть силуэт его пронзающей плоти. Конни содрогнулась в подступившем оргазме; неожиданно для самого себя Хэл издал короткий надрывный стон – стон раненого человека – и, упав на локоть сбоку от Конни, спустил в нее.

Ее губы побледнели. Он придушил ее… Сомкнув руку так крепко, что Конни не могла дышать каких-то несколько секунд, Хэл открыл стремительно яснеющие глаза – они снова становились синими, яркими – и расслабил пальцы. Когда Конни сделала первый хриплый вдох и раскашлялась, тело ее запульсировало, сжало Хэла, как в тисках, и она ощутила эхо удовольствия, похожего на громовой раскат. Чувство это охватило сильнее, когда он медленно вышел и скользнул в нее указательным и средним пальцами. Конни что-то вскричала…

Было ясно как день, и она видела это по его лицу, что Хэл ходит по лезвию бритвы. Конни знала, что настанет день – и ее имя появится в списке пропавших. Что было хуже всего, Хэл понимал это тоже.

Не давая себе опомниться, она немедленно обняла его за шею