Складка - Александр Науменко

десяток тварей. Тех, что находились в расширенном пространстве и не поместились в нормальное. Пространство вернулось, а тела, занимавшие несуществующий больше объём, оказались впечатаны в конструкции. Так же, как ноги Рябова.

Комаров подбежал к сержанту. Тот дышал, но уже теряя сознание. Глаза закатывались.

— Жгуты бесполезны, — тихо произнёс Козлов, подойдя. — Нечего пережимать. Бетон держит.

— Его нужно наверх!

— Он в шоке. Без ног.

— Наверх! Козлов!

Рация ожила. Голос Гущина, сдавленный, страшный.

— Мы живы. Лапин, Муратов и я. Петров… Петров не прошёл. Стены сомкнулись. Он стоял в дверном проёме, который расширился… и когда всё вернулось… Длинная пауза.

—… проём вернулся к нормальному размеру. А Петров нет.

Комаров закрыл глаза на секунду. Две секунды. Три. Открыл.

— Гущин, выдвигайся к выходу. Мы идём наверх. Встречаемся у лестницы на первый уровень.

— Понял.

Капитан посмотрел на зал. Установка, кольца, остановившаяся, тёмная, мёртвая. Лабораторное оборудование, частично разрушенное при схлопывании, сдвинутое, смятое. Бетон пола, из которого торчали ноги его бойца и части чужеродных существ.

— Чернов, берёшь Рябова. Козлов, помогаешь. Девяткин, вставайте. Мы уходим.

Подполковник поднялся. Он не сказал ни слова, а просто молча пошёл к люку, через который они спустились. Люк оказался на месте, лестница, тоже. Размеры галереи вернулись к норме. Узкая, тесная, двадцать метров до верхнего помещения.

Чернов и Козлов несли Рябова. Сержант потерял сознание, и нижние части культей, гладко обрезанные бетоном, оставляли на полу галереи влажные следы, не крови, а тканевой жидкости, сукровицы, которая начала сочиться сквозь спрессованные ткани.

Обратный путь через лабораторию второго уровня, затем по лестнице на первый. Коридоры вернулись к проектным размерам. Стены стояли ровно, потолок на месте, два сорок. Лампы горели, те, которые питались от резервной линии. Тела сотрудников остались на своих местах, вскрытые, пустые, и теперь, в нормальном пространстве, их оказалось больше, чем Комаров видел на пути вниз. Значительно больше. Они лежали плотно, некоторые друг на друге, и запах ударил с новой силой. В расширенном пространстве он рассеивался, а в нормальном сгустился, стал осязаемым.

На площадке у лестницы их ждал Гущин. Три человека, живых. Гущин, Лапин, Муратов. Все трое, серые лица, пустые глаза. Лапин держал автомат стволом вниз, палец лежал на скобе, не на спуске. Муратов, совсем молодой, двадцать четыре, сидел на ступеньке и смотрел в стену.

Комаров увидел их издалека, в конце коридора, три силуэта в дрожащем свете ламп, и на мгновение его палец дёрнулся к спусковому крючку, потому что за последний час любой силуэт стал угрозой. Но Гущин поднял руку, и Андрей узнал его движение, характерный жест, которым тот всегда здоровался, полуприветствие, полусалют.

Когда они подошли ближе, Комаров увидел глаза своего бойца. Раньше он описал бы их как «спокойные». Монгольские скулы, узкий разрез, невозмутимость, выработанная годами. Теперь спокойствие никуда не делось, но за ним, в глубине, поселилось что-то новое. Что-то, чему Андрей не знал названия, но узнавал по собственному опыту. Это было знание. Знание о том, что мир устроен не так, как ты думал. Что за знакомым фасадом бетона и стали, за привычными законами физики и логики прячется нечто, от чего нет ни укрытия, ни защиты, ни объяснения.

— Петров? — спросил Комаров, хотя помнил доклад по рации.

Гущин покачал головой.

— В стене. Мы… видели. Когда пространство вернулось. Половина его тела в стене, половина снаружи. Я проверил пульс. Нет пульса.

Андрей кивнул.

— Наверх. Все.

Они шли по коридору первого уровня, мимо мёртвых, мимо крови на полу, мимо ламп дневного света, которые горели ровно и равнодушно. Тамбур. Первая дверь. Вторая. Свет. Серый, пасмурный, октябрьский свет, и он показался Комарову ослепительным.

Воздух ударил в лицо, холодный, влажный, настоянный на хвое и мокрой земле, и Комаров жадно вдохнул, и ещё раз, и ещё, и лёгкие его, отвыкшие от чистого воздуха за два часа подземного кошмара, заныли от наслаждения. Он стоял на пороге бункера, на бетонной ступеньке, и смотрел на небо. Низкие серые тучи, ельник, ворона, летящая над верхушками. Всё было прежним. Ничего не изменилось, и от этого «ничего» у капитана перехватило горло.

Чернов вышел следом, щурясь от дневного света, и остановился рядом. Постоял, посмотрел на небо, на деревья, на грязную лужу у крыльца. Потом сел на бетонный парапет, положил автомат рядом, снял каску и уткнулся лицом в ладони. Плечи его были неподвижны, дыхание ровным. Он просто сидел так, закрыв лицо, и Комаров не стал ему мешать. Через минуту Чернов поднял голову, надел каску обратно и встал. Лицо было прежним, закрытым, жёстким.

Автобус стоял на месте. Федотов увидел их и вылез из кабины, и лицо его вытянулось, когда он посчитал выходящих.

— Товарищ капитан… — начал водитель и замолчал, потому что вопрос был очевиден и одновременно невозможен.

Комаров прошёл мимо него, не ответив. Слов не было. Федотов посмотрел на Козлова, несущего Рябова, на окровавленные культи, и лицо мальчишки-водителя стало меловым. Он отступил, пропуская их к автобусу, и кадык его дёрнулся, и он сглотнул, и отвернулся, и снова повернулся, потому что отворачиваться было стыдно, а смотреть невозможно.

Вошли одиннадцать. Вышли семь, из них один без сознания, без ног, и ещё один, с перевязанным плечом.

Комаров дошёл до автобуса, привалился к холодному борту. Металл под пальцами, реальный, гладкий, покрытый каплями влаги. Он стоял так несколько секунд, прижавшись лбом к борту, и дышал. Просто дышал. Потом выпрямился.

— Федотов, заводи. Девяткин, мне нужна связь с Москвой. Объект «Кристалл» нужно запечатать до прибытия научной группы и группы проверки. И выставить оцепление.

Подполковник кивнул. Он стоял, без портфеля, который остался внизу, на столе в лаборатории, и руки его висели вдоль тела, пустые.

— Я свяжусь. Через Свердловское управление. Доложу лично.

— Юрию Владимировичу?

Девяткин посмотрел на него. Очки треснули, левое стекло рассекала диагональная трещина.

— Юрию Владимировичу.

Комаров посмотрел на вход в объект. Стальная дверь, приоткрытая на двадцать сантиметров. Из щели ничего не тянуло. Ни холода, ни тепла, ни запаха. Установка заглушена, складка закрыта. Тварей, оставшихся внутри, либо замуровало при схлопывании, либо убило отсутствием связи с их пространством. Теоретически. Девяткин сказал бы «теоретически».

Андрей подошёл к двери и